Ошейник для двоих

— Ты правда рассчитываешь на помощь? — хрипло рассмеялся Никита, уловив быстрый взгляд Кира на своих друзей, тихо стоящих за его спиной. — Все, Никит, это уже не смешно, — тихо прошептал Кир, вглядываясь в, очевидно, шутившего парня. Он ожидал, что в любой момент тот рассмеется, пусть даже после ударит. Пусть забьет до смерти, да что угодно… только бы услышать чуть пьяный смех. «Это шутка. Он несерьезно. Это шутка», — повторял про себя. — Конечно, не смешно. Я пришел забрать свое, — оскалился Никита. — Ты же помнишь свое обещание? Помнишь, Кирочка? Кир глупо хихикнул и со свистом втянул воздух. Эти слова колко, до болезненных мурашек, иглами впились в нежную кожу парня. Последний их разговор тем летом произошел в том же месте, правда за спиной Никиты никто не стоял немым свидетелем. …— Все, Никит, поиграли и хватит! — резко оттолкнула его от себя девушка, пятясь назад, пока темно-бархатная стена ее не остановила. От неожиданности Никита не устоял на ногах, наткнувшись на черные подушки дивана, присев тряпичной куклой, пытаясь врубиться в неожиданный поворот. Он вдруг напомнил несправедливо обиженного карапуза, еще не познавшего все превратности жизни с его расфокусированным мутным непонимающим взглядом зеленых глаз и распухших губ, сложившихся бантиком. И эти невинные складочки на лбу и нелепая поза… Кирочке на секунду стало не по себе. — Кир, что случи… — Я уезжаю, и ты больше никогда не увидишь меня, — ядовито прошипела девушка, некогда милая и веселая. Ее задорные большие карие глаза превратились в черные злые щелочки, способные смертельным лазером выжечь органы изнутри. Никиту передернуло. — А как же «мы»?.. — он медленно поднялся на ноги, делая шаг навстречу Кире, которая уже подошла к двери, но испуганно замер. Девушка рассмеялась. Ее смех, тихий, дикий, необузданный, рваный — сумасшедший — громче душераздирающего крика, бьющего по перепонкам, разрезающий тишину и заставляющий поежиться, свернувшись клубочком и закрыв уши, звучал, действительно, зловеще на фоне глухой музыки, просачивающейся из шумного зала сквозь плотную железную дверь. Неуютные мурашки пробежали по телу Никиты, заставляя чувствовать себя глупо, словно он сморозил несусветную чушь. Как посмешище. — Нет никаких «нас» и никогда не будет. Он совсем растерялся. Последние недели были лучшими в его жизни. Как ни странно, но огромные синяки под глазами и уставший вид, были гарантом абсолютного счастья, ведь реальность была настолько потрясающей, что не хотелось тратить драгоценные минуты сказки на сон. Он просыпался и засыпал с блаженной улыбкой на лице и мечтательными глазами. С мыслями о ней. Они проводили вместе кучу времени, переписываясь в такие неохотные минуты разлуки. Никита жил Кирой, дав ей полный доступ к своей душе и сердцу, полностью растворившись в ней. Друзья называли его «влюбленным придурком», а ему это нравилось. «Влюбленный придурок» с гордостью носил это звание, согреваясь в душе всего лишь одним отстраненным упоминанием о Кире. Никита был счастлив, ему казалось, что все прекрасно. Нет, все именно было прекрасно. И он был уверен, что девушка чувствует то же. Ну, если не столько всепоглощающее сумасшедшее счастье, то, по крайней мере, что-то близкое к этому. Данный разговор никак не вписывался в воображаемые диалоги двух влюбленных, которые Никита представлял себе перед сном как помешанный. Он просто молчал и тупо хлопал глазами, ведь Кира, его нежная девочка Кира, не могла шипеть хуже гадюки и ненавидяще смотреть на него. Колкие абсурдные слова, срывающиеся с ее пухлых розовых губ, всегда девственно чистых, не испорченных косметикой, сталкивались о Никитины ушные перепонки и отлетали в небытие, не принимаемые шокированным сознанием, заблокированные цензурой. — Мы никогда не будем вместе, просто прими это, — она смерила парня презрительным взглядом блеснувших из-под рваной челки черных глаз, чуть замерла и схватилась за ручку двери, намереваясь уйти из комнаты. Из клуба. Из города. Из жизни Никиты. Навсегда. Поддавшись искреннему человеческому порыву — удержать дорогое, он вскочил и, в пару шагов преодолев разделяющее их расстояние, схватил ее за руку, заставляя медленно развернуться. — Почему? — непонимающе спросил Никита. Тусклый свет темного помещения, падающий неровным туманом сверху, столкнувшись с челкой, создавал тень, закрывающую глаза девушки, делая их черный цвет еще темнее, зловещее. — Мы… мы с тобой из разных миров, Никит, — голос был настолько тихий, что парень скорее прочитал по губам фразу, чем услышал. Он завис на этих восхитительных губах, по-детски округлых щечках и носе кнопочкой, чуть вздернутом. Его малышка, его милая девочка… —… ты не достоин меня. Эта фраза словно шибанула его током. Он отлетел в сторону. Именно из-за этого Никита несколько недель просто издалека пялился на красотку, показавшуюся ему особенной, не такой как все. Именно из-за этого он не решался подойти к ней. Именно это он боялся. Именно это он ненавидел. Никиту будто облили холодной водой, снимая невидимую липкую пленку наваждения, второй кожей облепившую его. Губы поджались, челюсти щелкнули. Зеленые глаза ненависти столкнулись с холодными черными, в которых мелькнула тоска и тут же пропала, сменившись ледяным блеском. — Однажды все может измениться, — изменившийся тон контрастом резанул по ушам. Теперь в комнате стояли не расстающиеся влюбленные, а кровные враги. — Ты думаешь, — Кира задумалась, — ты считаешь… ты допускаешь, — поправилась она, — даже краем сознания мысль, что когда-нибудь, — усмешка, — возможно, — произнесла с нажимом, — мы поменяемся местами? — снова смех, но уже более обдуманных, холодный, показной. — Ты перейдешь на новый уровень? Ты? — И превзойду. Новая волна издевательского, глумящегося смеха. Как смеются над психически больными. Те мерзавцы, которые смеются. Кира бы посмеялась. — Ну что ж, сделай это, и я… я тебе отсосу… — прошептала девушка на грани слышимости. — Ты же хочешь этого? Ни смеха, ни тяжелого дыхания, ни эмоций, просто глаза в глаза. Немое сражение. В полной тишине. — Это произойдет. — Прощай, Никита… — последний взгляд, судорожный выдох и девушка ушла. Прошло чуть больше года, и они снова здесь. Милашка Кира стала мелкой гадостью Киром: все та же хрупкая мальчишеская фигура, персиковая кожа, вздернутый носик, пухлые губки и щечки, карие большие глаза, темные брови и асимметричная челка, и только черные рваные бакенбарды, укороченные волосы с торчащими короткими прядями на затылке отличались от прежнего. И этот чертов кожаный ошейник, которого раньше не было. Который чертовски ему шел. За который хотелось схватить и управлять. Ошарашенный неверящий взгляд снова стал колким, а губы растянулись в усмешке. Кир помнил свое обещание, Никита это знал, только ожидал совсем другую реакцию. Слишком явный «привет» из прошлого. Никита шумно сглотнул, словно не его подловили. Словно не он стоял на коленях. Словно он вернулся в тот ужасный день, когда его мир рухнул. Когда он поклялся отомстить. И вот они здесь. И вместо злорадства, ощущение, что этот мелкий гаденыш снова его нагнул. Лицо покраснело. Зубы скрипнули. Пальцы коснулись собственной ширинки. Кир уловил взглядом движение перед лицом. Поднял глаза на Никиту. И разразился тем самым безумным смехом, от которого хочется поежиться и укрыться. Слишком надрывной. Слишком пугающий. Слишком нечеловеческий. Он стих так же резко, как и начался. — Так ты все это затеял ради той фразы? Стиснув зубы и тяжело дыша, Никита старался не поддаваться на провокации, сосредоточившись на ширинке. Он знал, чего добивается Кир. Разозлить. Довести до рукоприкладства. Перевести тему. Соскочить. Хитрая маленькая дрянь. — Зачем было так напрягаться… Мог бы просто попросить… Или ты был не уверен в себе?.. Олег, Дима и Женя молчаливыми статуями стояли за спиной Никиты, у дивана. А может и не стояли — парни полностью погрузились в свой личный мир мести и ненависти, ненависти и расправы, не обращая ни на что вокруг внимание, балансируя на грани прошлого и настоящего. — Бедный неуверенный в себе Никитка… Состроил невинные глазки и сочувствующе заглянул в глаза Никите, в которых мелькнула искорка безумия и… …Кир задохнулся. «…я тебе отсосу…» Он чуть было не рассмеялся, думая о превратностях судьбы. Кто же знал, что фраза, кинутая в запале, смысл которой был разгорячить, унизить и ударить побольнее, так скоро всплывет, как всплывшее по весне говно, куда угодил его же хозяин. Фраза, подкрепленная вседозволенностью и уверенностью в безнаказанности. Фраза, которая должна была стать простой насмешкой, лелеющей самолюбие Кира. Фраза, которая должна была остаться фразой. И уж никак Кир не должен был столкнуться с ней лицом к лицу. В буквальном смысле. Еще секунду назад его язык сочился ядом, выплевывая в Никиту неприятные разоблачающие слова, жалящие не хуже осиного жала. Лишь неуловимый миг, на выдохе, рот заполнился чем-то очень мягким, горячим и пульсирующим, толкнувшимся вглубь, до гланд, до рвотного рефлекса. Кир задохнулся, лишившись кислорода. Он словно забыл, как дышать. Кира испарилась, а Никита не мог выкинуть ее из головы, хотя пытался игнорировать попытки сознания восстановить чертову последнюю встречу с потрясающим окончанием. Тот диалог, все же, просверлил болезненный путь до мозга, выделив обещание Кира: «…я тебе отсосу…» Никита смог выполнить свою часть «сделки», но, на самом деле, он не собирался требовать от Кира исполнение. Хотел превратить того в раба, растоптать его, унизить, сделать больно так, как было ему от тех слов… Никита не собирался, но… Он так зациклился на своем желании отомстить паршивцу. Наказать за непослушание. За ядовитость. Найти уже его длинному колкому языку правильное применение, чтобы в следующий раз думал, что говорит. А он же его предупреждал… Целое море невыпущенного недовольства и злости, приправленное алкоголем, помутивший рассудок, и здравый смысл превратился в фоновый шум, место которого уже заняла музыка из зала… Жалящая боль, несильная, но неожиданно неприятная. Никита отскочил от все еще откашлявшегося Кира и влепил ему звонкую пощечину. Его голова мотнулась, и парень затылком врезался в мягкую стену. Кир поднял на него ненавистью прищуренный взгляд и тыльной стороной ладони провел по подбородку, размазывая щекочущие алые капли крови. Он не выглядел испуганно, не умолял, не хныкал, а лицо не было искривлено отвращением к происходящему. Кир смотрел открыто, зло, вызывающе, так, что чуть опавший член Никиты снова налился, требовал покорить, сломать эту гадюку. Кир был мелким, наглым, самовлюбленным гаденышем, считающим, что весь мир вертится вокруг него. Желание стереть с его лица эти мерзкие ухмылки, за которыми стояли истинные чувства парня, если у него вообще таковые имелись, выжигало в эгоистичности Никиты огромную брешь, причиняющую боль каждый раз, когда Кир не поддавался. Словно война шла не между парнями, а между грехами, таившимися в них. И вместо того, чтобы сражаться с ними, пытаться искоренить, Никита и Кир только подкармливали их, раззадоривая и лелея. — Еще раз и лишишься зубов, — прохрипел Никита. Поддавшись нахлынувшей злости, он схватил того за волосы и силой насадил ртом на свой вставший член, проталкивая его глубже. Не обращая внимание на рвотные позывы и отталкивающие на бедре руки Кира, парень, захватив волосы в кулаки, насаживал его рот на себя, жадно следя, как окрашенный кровью член скользит между пухлыми алыми губами. Никита почувствовал, как горло парня сжалось, и Кира с хрипом вырвало. Это словно отрезвило. От оттолкнул парня от себя, придерживаясь рукой о стену, и попытался отдышаться. — Я предупреждал, чтобы ты научился вовремя затыкаться. Твой язык всегда будет против тебя, — запыхавшись прохрипел он. Но Никита снова не взял в расчет степень безрассудства Кира и его желания «последнее слово останется за ним». В накаленной атмосфере, опьяненный жаждой мести и адреналином, рассудок отходит на дальний план, уступая место инстинктам. Кровь ударила в голову, все здравые мысли пали, рассыпались, и Кир, поддавшись порыву, толкнулся вперед, вбирая в себя член Никиты. Возможно, если бы тот откровенно не обалдел, очередной раз поразившись действиям черноволосого парня (хотя давал себе обещание «не удивляться»), не был бы так возбужден и, вообще, мыслил трезво, он бы оттолкнул от себя Кира. Наорал. Избил… …Но пульсирующее чувство удовольствия прошлось по организму настолько ярко, сопровождающееся ослепительным светом, отрезающим от реальности, окрыляющим, что все, на что был способен Никита, это закинуть голову и застонать. Кир схватился за бедра парня, поглаживая и одновременно крепко фиксируя, его язык прошелся вдоль всего ровного, толстого, налитого, пульсирующего ствола с яркой головкой, очерчивая выступившие венки, играясь с урертрой, оттягивая крайнюю плоть, облизывая и всасывая яички. Никита только от этой незатейливой ласки уже был готов кончить, плохо сдерживая стоны. Кир подул на головку и вобрал ее в рот, так пошло причмокивая, что из груди того вырвалось утробное звериное рычание. Руки Никиты скользнули по его лицу вниз, на шею, и он ухватился за тонкий кожаный ремешок ошейника, оттягивая, но не смея притягивать ближе. Видимо, Кира заставлять нельзя, потому что добровольно у него выходит лучше. Никита это отметил и чуть не взвыл, когда тот сам насадился на его член до упирающейся в горло головки и начал то быстро и кротко то посасывать, то вбирать до конца. В обоих смыслах. Последней каплей стал тихий стон, вырвавшийся из горла Кира, вибрацией проходящий по стволу, и, дернувшись, с блаженным стоном Никита излился в рот парню. Но Кир не был бы Киром, если… Воспользовавшись отрешенностью Никиты, парень вскочил и накрыл его губы своими. В коротком мстительном поцелуе смешалось все: кровь, рвота и сперма. Никита распахнул глаза, не догадавшись даже отстраниться, позволяя Киру делиться и обмениваться… — Теперь я могу уйти? — мило поинтересовался он, чуть отстраняясь, но опаляя дыханием губы. Все еще с приоткрытым ртом и распахнутыми глазами, Никита завороженно кивнул. Друзей Никиты в комнате не было. «Интересно, до какого момента они досмотрели?» — усмехнулся Кир.