Кара

Костя говорил, что во снах он всегда чувствует себя другим человеком, но не может видеть своего лица. Лала говорила, что в своих снах она – созидатель. Она смотрит на действо со стороны, одновременно являясь всеми персонажами. - Во снах мы те, - подытожила она, - кем являемся на самом деле. Они шли по асфальтированной дорожке вдоль длинного блочного дома со стенами в синюю мозаику. В лицо им дышала близкая осень. Мила и Лала вновь спорили о чём-то. Мимо них проезжали машины, проходили люди – и ведь никого не волновали эти трое, когда их волновали все... Заглянув в лицо прохожего, они находили новый вопрос. Путём размышлений и споров приходили к ответу, причём каждый к своему. - Летуны питаются твоими переживаниями, - говорила Мила, на что Лала возражала ей: - Зачем им это нужно? По её мнению, мир состоял из парадоксов. Человек тоже. Человек – мир. Любое понятие Лала могла вывернуть наизнанку, отвечая на цепочку бесхитростных вопросов: почему? зачем? кому это нужно? В итоге оказывалось, что Мила была права, когда говорила, что смысла нет ни в чём. Лала тогда возражала ей. Вскоре же и она пришла к парадоксальному выводу: всё имеет смысл, но за всем стоит ничто. Человек нарекает вещи именами, даёт им характеристики – всё надумано. Вскоре забываются истинные значения. Остаются только слова и пресловутое «так надо». Зачем надо? Зачем надо, никого не интересует. А ещё Лала любила разгадывать людей – как загадки. Она избрала странный путь: пошла учиться на танатолога – и должна была видеть, что внутри людей только мышцы, органы и кости. Её всегда поражало то, что на самом деле всё гораздо сложнее, глубже. Труп был когда-то оболочкой для вселенной со своими звёздами, туманностями и чёрными дырами. Нельзя было описать эту вселенную парой слов – и ей дали своё собственное имя. Имя могло повторяться: ещё несколько вселенных назывались так. Вселенными управляли цепочки нейронов, в которых происходили химические реакции под действием электрических импульсов. Реакции назывались по-разному: мысли, эмоции. Потом в какой-то момент всё оборвалось. Осталась банка из-под вселенной. - Куда всё девается? – спрашивала Лала. – Вот была же в теле какая-то энергия... - Энергия никуда бесследно не пропадает, - говорил студент-физик Костя. – Энергия переходит в другую энергию. Лала пожимала плечами. - Я чувствую себя не в своей шкуре, - вдруг выронил Костя. Мила бросила на него косой взгляд, сказала, что так только кажется. - Почему же? – парировала Лала. – Так бывает: начиная тем, что человек хочет ампутировать себе руку или ногу, и заканчивая желанием сменить пол. - Ерунда, - отрезала Мила. – Это просто летуны внушили тебе мысль-проблему. Тебе делать нечего – вот ты и переживаешь. Лала почувствовала, как горячее возмущение рвёт её изнутри. Она вцепилась в Костину руку, которая обожгла её неожиданным холодом. Она не хотела никого защищать, потому что знала, насколько это бессмысленно в игре, где каждый сам за себя. Она просто сделала так, как делала всегда – она стала говорить то, что думает сама: - Хочешь сказать, Косте нечего делать? – начала она обычным своим, не без тени сарказма тоном. – Ты залезла в его голову и так уверенно можешь говорить, о чём он думает, что чувствует? Ты что, в телепаты у нас заделалась? Мила стояла на своём: так есть, иначе быть не может. Костя понуро шагал посередине между двух яро споривших девушек и слушал, слушал, слушал молча... Как было неприятно, когда кто-то посторонний запускал в душу руки и безжалостно рвал её на кусочки, разбивал самые сокровенные мечты в пользу своего собственного, возможно, неверного мнения, которое непременно надо кому-то навязать. Одним глазом Костя видел настолько плохо, что не мог различить и не знал, какое лицо в эту минуту у Милы, поэтому вслушивался в слова и в интонацию и был погружён в их смысл глубже, и они ранили больнее. Лала же говорила почти так, как думал он, но говорила за себя. - Ладно, - вздохнула она наконец. – Прекратим эту тему. - Да, пожалуй, - согласился Костя.