Кукловод

Глаза закрыты плотной тканью. Вот старый театр из сна, Он был проклятьем, был и данью, Надеждой, что людям нужна.

Окно. В огромное чистенькое окно проникал солнечный свет, оставляя на полу яркие пятна. После операции Мастер чувствовал себя неважно и на улицу не выходил — а потому только через окно он мог видеть текущую мимо жизнь. Ноги он почти не чувствовал, передвигался по дому в механической коляске, любезно предоставленной Роем, и периодически жаловался на глаза — зрение мутилось и теряло чёткость. Графа тоже подлатали, и теперь он, бледный как смерть, лежал в соседней гостиной за ширмой и медленно приходил в себя. Бет, вдоволь нагоревавшись, как-то раз объявила, что смирилась со смертью мужа и теперь пора начать новую жизнь. А потому сегодня убежала на ярмарку вместе с Оливером, оставив Мастера в компании вечно недовольного и ворчащего Роя. Мастер раскрыл окно и с удовольствием любовался цветущим садом. Деревья шуршали листвой, играя светом, цветы благоухали под окнами на маленьких клумбах, запахи их смешивались в тонкий коктейль. Пели птицы, лаяла где-то собака. Было уютно и хорошо, а пережитые кошмары потихоньку стирали остроту чувств. Дверь. За спиной Мастера тихо скрипнула дверь, и вошёл Рой, несущий ароматный чай в маленьких аккуратных чашечках и горку печенья на подносе. — Хорошую ты игрушку создал, Мастер, добротную. — Рой сел рядом с Мастером.  — Он не игрушка. — Бернд не сразу понял, что речь идет о Графе, спящем за ширмой. Отхлебнул чаю. — Но и не человек. Его душа хранится в теле бродяги, которого он нашёл на улице после того, как Генрих сломал его тело, — возразил лекарь. — Откуда ты это знаешь? — Мастер даже привстал от удивления. — Неужто ты шпион Инквизитора! — Нет, Инквизитор тут не при чём. Хотя, признаю, Густав хорошо воспитал сына. Да и приложил он тебя неслабо. Если обещаешь не впутывать в это своих друзей, я тебе раскрою один секрет. — Почему я должен молчать, они мои друзья?! — Это только ваша война. Твоя и Графа, — пожал плечами Рой. — Хорошо. Обещаю, Бет и Оливер не узнают эту тайну, — любопытство всё же возобладало. Рой кивнул, поднялся и подошел к Мастеру. — Сейчас я отведу тебя в одно место. Думаю, ты его узнаешь. Но сначала завяжу тебе глаза. Повязка. Тёмная плотная ткань легла на глаза — и Мастер оказался в полной темноте. Он чувствовал, как Рой качнул его коляску и повёз его куда-то, а Бернд мог лишь старательно подавлять в себе чувство паники от собственной беспомощности — ведь вздумай Рой что-то сделать с ним, и Мастер не смог бы ему помешать. Ехали они долго. Бернд пытался понять, куда его везут, но без глаз он ничего не мог. Он чувствовал себя словно котенок, который уже родился, но ничего не видит. «Интересно, а Граф чувствовал себя так же, пока я собирал его?» Наконец коляска остановилась. Мастер уловил знакомый запах пыли и извёстки. В холодном воздухе чётко, даже без помощи зрения, ощущалось опустошение и заброшенность. Повязка соскользнула с глаз, и Мастер смог рассмотреть обстановку. Он долго не мог прийти в себя от удивления. Перед ним предстал старый театр. Настоящий, не из сна. Мастер дрожащей рукой прикоснулся к ободранному бархату. Внутри всё крутило от внезапно нахлынувших чувств и воспоминаний. Вот он, театр, приходивший к нему во снах. Терзавший его своей разрухой и пустотой. Давший ему надежду. Пророк. Прародитель. Вместилище и душа Графа. Всё здесь было так же, как и в первый день встречи с куклой. Те же рваные занавеси, та же облупившаяся позолота, тот же хрусталь люстры на сбитом ковре. Внутри было очень холодно, словно живая душа ушла отсюда, оставив после себя лишь пустоту и тишину. — Не может быть… — Мастер растерянно оглядывался. — Рой, так это ты посылал мне сны?! А когда Мастер развернулся к Рою, ожидая ответа, то и вовсе чуть не упал без чувств — вместо него в проходе высилась фигура в чёрном балахоне.