Кукловод

Двое стали одним, Вновь единым и целым. Впредь уж невыносим Путь, что надвое делим.

Слабость. Мастер, трепетно прижимающий к себе холодную душу Инквизитора, на негнущихся ногах прошёл мимо озадаченной Бет и скрылся за дверью выделенной ему комнаты. Он не хотел никого видеть. Одиночество сейчас было бы очень кстати. Мастер сел на кровать, взял с подоконника банку, где вилась душа Графа, и опустил туда руку, выпуская внутрь и душу Инквизитора. Вот и всё. Все закончилось. Две души летали в его банке, скользя друг вокруг друга, но не сливаясь в одну, словно впервые друг друга видели. Рубин неприятно покалывал ему грудь острыми гранями, словно напоминая, что пора действовать. Но сам Мастер не знал, что делать — для него оба этих человека были по-своему дороги, и теперь они оба были потеряны для него. Возможно, навсегда. Он думал, что сможет вычеркнуть врага, победить его или что он беззаботно заживёт с Графом и будет богат и знаменит — но на деле всё оказалось сложнее. Граф и Инквизитор не были однозначным добром и злом. «Я должен дать им тело, я должен вернуться в Аахен. Там мастерская, дом». Потеря. Но едва он думал о том, что потерял всё — и ноги дрожали от слабости. Хотелось провалиться в какой-нибудь серый сон, чтобы проснуться утром в вонючей постели в Аахене, кутаясь в старый дырявый плед и дрожа от холода, и не знать никаких Графов и Инквизиторов. Словно всё это случилось не с ним. «Мне будет тяжело. Но я поеду туда один, без Бет и Оливера. Я пообещал Рою, что никто не узнает тайну Хаймлихеса. Только как я им объясню мой внезапный порыв?» После всего, что он прошёл с этими людьми, ему придётся обмануть их. Умолчать о том, что он видел в театре. Это будет полный крах. А если у него ещё и не получится? Если он не сможет создать то тело, которое принадлежало его кукле? Что будет тогда? Об этом думать не хотелось. Встреча. Старый театр был вновь пуст и заброшен. Унхайлиг скрипнул повисшей на одной петле дверью и вошел внутрь. Пересёк пустующее и растресканное фойе и оказался в зале. Не узнать сидящего на восьмом ряду Графа было невозможно. Белый затылок чуть светился в узких лучах света, пробивающихся в щели рассыпавшихся стен. В воздухе висела известковая пыль, забивающаяся в лёгкие. — Доброго вечера, — сухо поздоровался Инквизитор. Он был выбит из колеи и не мог понять, какие эмоции испытывает. — Здравствуй, мой драгоценный враг, — отозвался Граф, чуть поворачивая голову и приглашая его присесть рядом. Инквизитор опустился на соседнее сиденье. — Я больше тебе не враг, — глухо выдохнул он. — Роя пока нет, так что мы можем поговорить в тишине. Инквизитор тяжко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал:  — Прости меня, я идиот. Я даже представить себе не мог, что отец захочет меня спасти любой ценой. Даже вот такой. Я думал, что никогда ты не выберешься отсюда, что Рой так и будет держать тебя в заточении. И, знаешь, я так благодарен твоему названному отцу, — и, глядя прямо в глаза недоуменно поднявшему брови Графу, сказал: — Он не такой, как все. Он спас меня. Он принял меня, когда все отвернулись. Он не испугался моей правды… — Пойдём домой, — вдруг перебил его Граф. — Отец очень переживает за нас, я знаю это. Он нас ждёт. Тебя и меня. Тонкие пальцы соприкоснулись с ладонью Инквизитора. Граф потянул его на себя, обнимая, укутывая его своим теплом. Инквизитор уткнулся носом в его рубашку, вдыхая тянущий аромат старого бархата. — Пойдём. Я так устал, — тихо выдохнул он, чувствуя, как Граф осторожно целует его. И в тот же миг старый театр стал растворяться. Вокруг них взлетали вверх куски осыпавшегося потолка, извёстка, резные барельефы упавших колонн и прозрачное крошево люстры. А они так и сидели, обнявшись и медленно смешиваясь друг с другом, проникая один в другого, собираясь в единое целое. Когда свет погас, старый театр блеснул новенькими интерьерами, а на восьмом ряду ухмыльнулся человек, одетый в кружевную рубашку и строгую тёмную юбку.