Драко Малфой и Солнечный путь

* * * Хогвартс, слизеринские подземелья, 4 апреля 1998 года, рассвет Золотисто-серые лучи утреннего весеннего солнца скользнули в маленькое полукруглое оконце под потолком: осторожно коснулись нетронутой постели, вспыхнули алмазными искрами на стенках тяжелого восьмигранного графина, валявшегося на полу, с него, крадучись, перебрались на руку человека, что лежал рядом. Когда теплый солнечный зайчик коснулся раскрытой ладони, она конвульсивно сжалась, словно пытаясь поймать незваного гостя. Но не так-то легко пленить солнечного зайчика. Он легко выскользнул меж пальцев и присоединился к своим собратьям, безжалостно высветив того, кто лежал на полу. Этот человек — при том условии, если это существо можно было назвать человек, — был одет в пижамные штаны и незастегнутую рубашку. Страшная буро-зеленая кожа, напоминающая чешую, покрывала его тело; лишь кое-где мелькала островками другая, человеческая, снежно-белая, казавшаяся удивительно нежной. Лицо представляло собой чудовищную маску, в которой смешались черты рептилии и человека: безбровое, покрытое той же чешуей, что и тело, безгубый рот, лишенные ресниц глаза. Волос на голове почти не было — лишь кое-где, клочками, росли еще платиново-белые пряди. Ногти на руках и ногах существа были длинными, твердыми и загнутыми. Когда он, заморгав, открыл наконец глаза, стало видно, что они лишены осмысленного человеческого выражения, а когда он приподнялся, становясь на четвереньки, оказалось, что он странно сутулится. Пижамная рубашка на спине натянулась, отчетливо обозначая причину сутулости — горб. Существо захрипело и с некоторым трудом поднялось на ноги, оглядываясь вокруг. Взгляд его прояснился и стал разумным, но вместе с разумом в глазах появилась такая тоска, что каждый, кто видел это, скорее пожелал бы, чтобы выражение этих глаз по-прежнему оставалось звериным. Висевшее на стене зеркало отразило существо в полный рост, и оно, вскрикнув, запустило в стекло пустой бутылкой. Едва отзвучал звонкий грохот, как раздался другой звук — настойчивый стук в дверь. Существо вздрогнуло и уставилось на дверь дикими глазами. Стук повторился, а следом за ним прозвучал юношеский голос: — Малфой, открой дверь! — Поттер? — хрипло спросил тот, кого назвали Малфоем. — Драко, открой, — после паузы позвали из-за двери. — Я принес тебе поесть. — Убирайся! — рявкнул Драко. — Я прошу тебя, — можно было легко представить себе, что обладатель голоса стоит, прижавшись к двери ладонями и лбом, словно пытаясь просочиться сквозь толстое дерево. — Драко, открой. Я хочу тебя видеть. — Пошел вон! — от рыка Драко задрожало стекло в окне. — Убирайся вон! Из-за двери раздался вздох. Затем юноша произнес: — Хорошо, как скажешь. Я оставляю твой завтрак здесь. Поешь, пожалуйста. Прозвучали шаги. Драко Малфой стоял посреди комнаты, судорожно стиснув кулаки и не замечая, что острые когти пропороли кожу, и руки сочатся кровью. * * * Каждое утро становилось все труднее восстанавливать в памяти события прошедшего дня. А вся предшествующая жизнь вообще терялась в тумане. Только чувства, с ней связанные, слабее почему-то не становились — положа руку на сердце, Драко бы не отказался от этого. Он помнил, как сидел — руки закрыты длинными рукавами мантии, лицо — капюшоном — на полу в лаборатории Снейпа, наблюдая за Дамблдором, Гарри, Гермионой и мадам Помфри. Они только что протестировали его кровь и выяснили, что в ней действительно присутствует зелье. Неизвестного состава. Даже Дамблдор ничего не мог сказать по этому поводу. Зелье явно готовил мастер, причем отважный экспериментатор. Имя не прозвучало, повиснув в воздухе. Гарри предложил вычленить зелье из крови и разложить его на составляющие. Задача трудоемкая, но осмысленная — выяснив состав, Гарри собирался подобрать каждому компоненту противодействующий ингредиент и из них приготовить антидот. Собственно, это было единственное, что на сегодняшний день можно было сделать. Драко поили Обрывающим Зельем — оно должно было разорвать связь, соединяющую, благодаря неведомой отраве, кровь Драко с источником проклятия. Как правило, при Симпатических проклятиях этот способ срабатывал. Но не сейчас. Поили Очищающим зельем — его задача была очистить кровь. Но, поскольку состав зелья в крови Драко тогда известен не был, лекарство приготовили по общему рецепту — и оно не помогло. Три дня назад очень бледный от недосыпания и волнения Гарри сообщил, что он выделил все компоненты, кроме двух. — Посмотри ты, — попросил он Драко, который все так же сидел у стены. Тот, поднявшись и стараясь держаться так, чтобы не показывать свой горб, подошел к столу, на котором работал Гарри. — Вот, это и это, — Гарри указал на две пробирки. Драко склонился над столом и почувствовал, как рука Гарри легла ему на плечо. — Ну, что? — голос Гарри звучал у самого уха. Драко выпрямился, чтобы сказать, что представления не имеет о природе этих компонентов, но в этот момент Мина, которая постоянно ошивалась в лаборатории — видимо, дожидалась Гарри — как бы невзначай прошлась позади них и небрежно сдернула спасительный плащ с Драко. Тогда он выглядел значительно лучше, чем сейчас, и все же абсолютно ничего привлекательного не было в начинавшей лысеть голове и буро-зеленых пятнах ороговевшей кожи на лице. Драко резко наклонил голову и опустился на пол, чтобы поднять плащ. Взгляд Гарри жег его затылок. После небольшой паузы прозвучал гаррин тихий голос: — Мина, уйди, ты мешаешь. — Гарри… — начала было та, но тут Гарри заорал так страшно, что Сольвейг, колдовавшая в углу над каким-то своим варевом, едва не уронила черпак в котел: — Пошла вон! С лица девицы моментально сошли все краски; яростно фыркнув, она вылетела из лаборатории. После этого случая Драко перестал ходить в лабораторию. Он вообще перестал покидать пределы своей спальни; только один раз вышел ночью — и едва не столкнулся с Гарри, одиноко бродившим вдоль стен замка. Драко осознавал, что сейчас, наверное, самое подходящее время, чтобы вернуть себе Гарри. Благородство и жалость гриффиндорца не оставляли сомнений. Но Драко не хотел. Гарри — не тот, кем можно пользоваться по ночам. А Драко не желал, чтобы Гарри видел его днем. Свернувшись калачиком на кровати, Драко пытался представить себе свою дальнейшую жизнь. Наверное, он будет жить как сова — от полуночи и до рассвета. Зима станет благословенным временем — ведь зимой ночь длиннее, — а на лето он будет переезжать куда-нибудь в Южное полушарие. Если все-таки отец лишит его наследства, придется становиться проституткой. Самая подходящая ночная работа. Главное — не позволить Гарри взять над собой опеку. Сбежать от него. После того происшествия в лаборатории Сольвейг сказала ему: — Успокойся, моя радость. Я сварю Поисковое зелье, найду Снейпа, и он тебя вылечит. Вот увидишь, все будет хорошо. Человек не может отчаиваться бесконечно, и Драко пытался найти хоть какой-то выход из кошмара, в котором оказался. Пока не понял, что лишается рассудка. * * * Грегори Гойлу, чтобы спуститься из спальни семикурсников, которую сейчас занимали только он и Винсент, в гостиную, надо было пройти мимо префектской комнаты. В коридоре под дверью последней снова обнаружилось это неслизеринское явление — Гарри Поттер. — Что, Поттер, выгнали? — фыркнул он. Гриффиндорец поднял на него тяжелый взгляд, но ничего не сказал. Первый раз, обнаружив Поттера здесь — это было неделю тому назад, — они отделали его так, что после их работы он вполне мог составить конкуренцию этой изменнической твари на конкурсе уродов. К сожалению, на следующий день их факультет потерял столько баллов, что с первого места моментально скатился на последнее. Так что Поттера решили больше не трогать. По крайней мере, руками. Впрочем, куда больше, чем с Поттером, Грегори хотелось разделаться с Малфоем. Винсент, правда, утверждал, что Грегори совершенно напрасно так взъелся на блондина. Что Драко не виноват, что он — жертва обстоятельств, что если он, к его собственному, кстати, несчастью, влюбился в Поттера, то это, во-первых, целиком и полностью вина Поттера, а во-вторых, достаточное наказание для Драко. И прочие сюси-пуси. Грегори же был уверен — человеческая воля может не только помочь человеку выдержать Империус и Круциатус, но и справиться с ненужным чувством. Если Драко влюбился в Поттера, значит, он позволил себе это сделать, предав таким образом не только честь Малфоев, но и дух Слизерина. Чем плох был мальчишка Бэддок? Грегори, правда, не увлекался собственным полом, но Малькольм явно принадлежал к числу тех людей, чья сексапильность действует на всех, без различия полов и сексуальной ориентации. Но Малфою надо было порвать с ним! Вне всякого сомнения, именно Малфой был виновен в том, что случилось ночью. Грегори поморщился — не самое приятное воспоминание. Ночью все подземелье проснулось от пронзительного девичьего визга. Не прошло и трех минут, как ученики — заспанные, в халатах и пижамах, — столпились в гостиной. — Что случилось? Кто кричал? — раздавалось со всех сторон. Минутой спустя в гостиную ворвалась Забини — растрепанная, глаза — по галлеону каждый. — Там Малькольм… Бэддок… — выдохнула она. Слизеринцы гурьбой вывались в коридор. Далеко идти не пришлось — вскоре они нашли его. Мальчишка лежал на полу, в луже собственной крови. Кошмарная картина… Горло разорвано, вокруг раны — черная кайма, лицо — тоже иссиня-черное. Грегори вспомнил, что такой эффект дает яд. Сквозь толпу протолкнулся Малфой. Несколько секунд просто смотрел на тело, потом опустился на колени. И вдруг завыл. Да так страшно, что сердце зашлось. Если бы Грегори не знал наверняка, какой великолепный актер Драко Малфой — непременно бы поверил, что тот убит горем. И, кстати, рожа у Малфоя была нормальной — такой, как раньше. А сегодня вот он снова сидит в комнате и, наверное, уже рычал на Поттера из-за запертой двери. * * * Началось все три дня назад — ночью он очнулся в Запретном лесу весь в пятнах засохшей крови. В этот же день в Хогвартс пришло известие, что в Хогсмиде убит человек — разорвано горло, в крови — неизвестный яд. Позавчера ночью он проснулся у себя в комнате снова в крови. Днем Сольвейг, через дверь рассказывавшая ему последние новости, сообщила, что Хагрид нашел в лесу мертвого кентавра. Разорвано горло, яд в крови… Вчера ночью его разбудил крик. Он едва сообразил скинуть вымазанные в крови рубашку и штаны и переодеться в чистое, прежде, чем выскочить следом за всеми прочими слизеринцами. Там был Малькольм. Его маленький Малькольм, его сладкий мальчик, сломанной куклой раскинувшийся на холодном каменном полу. Тонкие руки разметались в стороны, хрупкая шея — сплошная кровавая рана. Драко тихо заплакал, скорчившись на кровати. Точнее, попытался — но в дневном состоянии у него не было слез. Звери не плачут. * * * — Надо будет заказать шкурки бумсланга, — сказала Сольвейг, заходя в кабинет Трансфигурации. — Северус голову оторвет, когда увидит, что ничего не осталось. Грейнджер? Гермиона стояла у окна, склонив голову, и смотрела вниз. Подойдя к ней, Сольвейг увидела перед входом в школу карету, задрапированную черным. Перед ней стояли два человека — мужчина с седыми волосами и маленькая женщина с покрытой черным шарфом головой. Сверху было видно, что она что-то прижимает к лицу, а плечи ее трясутся. Как раз в тот момент, когда Сольвейг подошла к окну, из дверей вынесли носилки, закрытые белым покрывалом. Женщина затряслась еще сильнее и прижалась головой к плечу мужчины. — Он был их единственный сын, представляешь? — тихо произнесла Гермиона. — Ей было двадцать девять, а ему сорок, когда он родился. Поздний ребенок… — Откуда ты знаешь? — спросила Сольвейг. Гермиона передернула плечами. — Сведения о всех студентах школы есть в Летописи Хогвартса — она хранится в Зале Почета, старостам можно ее читать. Ты никогда туда не заглядывала? Сольвейг покачала головой. — Так что ты говорила про шкурку? — Гермиона отвернулась от окна. — Ты что, собралась класть в поисковое зелье шкурку бумсланга? — Ты думаешь, что ты одна умная, что ли? — фыркнула Сольвейг. — Разумеется, нет. Просто в шкафчике с ингредиентами ее нет. Наверное, опять кто-то подворовывает. — Я брала шкурку, но я спросила у Гарри, — сказала Гермиона. — Мне было нужно для анимагического проекта. — И как? — спросила Сольвейг. Гермиона прошлась по комнате, засунув руки в карманы робы. — А никак! — сказала она наконец. — Удивлена? — Нет, — ровно ответила Сольвейг. — Никто не утверждает, что ты должна уметь все. — Ну да, — Гермиона скривилась. — Лучшая ученица школы — это отнюдь не подразумевает экстраординарных способностей. — Еще ты не умеешь летать, Грейнджер, — жестко сказала Сольвейг. — Потому что и полет, и анимагия — это талант. Ты не можешь научиться этому только потому, что ты умная. — И получается, что я хуже Питера Петтигрю, — сжав зубы, бросила Гермиона. — Вовсе нет. Просто ты не анимаг. Не из-за чего расстраиваться, Грейнджер. — Получается, что я вообще ничего не умею! — Гермиона остановилась прямо перед Сольвейг, глядя на слизеринку снизу вверх. — У меня вообще нет никакого таланта, так? — Вовсе нет, — слегка улыбаясь, ответила Сольвейг. — Тогда назови мне! — Ну… ты классно целуешься… — Сольвейг приподняла бровь. — Очень смешно! — выплюнула Гермиона и отвернулась. — Я тебе уже говорила, — терпеливо произнесла Сольвейг. — Ты пишешь стихи. Замечательные… — Ты не литературный критик. — Смею надеяться, у меня есть некоторый вкус. — У меня уже начало получаться! — в отчаянии вскричала Гермиона. — Я начала ощущать… обоняние обострилось и слух… и ничего… — Получаться начало, потому что ты использовала правильные заклинания и отлично сваренные зелья, — ответила Сольвейг. — Ты чувствовала, каким животным ты становишься? — Нет… — Грейнджер, сердце мое! Ты же сделала открытие и сама этого не понимаешь! — Какое? — удивилась Гермиона. — А такое. Существует мнение, что анимагия — это такой же подвид магии, как и трансфигурация, например. А ты доказала, что человек, не имеющий животного внутри себя, неспособен стать анимагом! Как бы умен он ни был. Заклинаний и зелий недостаточно. Петтигрю был по сути своей крысой, потому у него и получилось. — А разве это не логично? — удивилась Гермиона. — Я всегда полагала, что это известный факт. Я думала, я способна… — Это не известный факт. Это предположение, вокруг которого спорят. Ну, Грейнджер! — рассердилась Сольвейг. — Ты что, научных газет не читаешь? — Каких научных газет? — Знаешь, ты меня просто поражаешь, Грейнджер. При всем твоем уме, до сих пор считать, что магическая пресса ограничивается «Пророком» и «Ведьмополитеном»… — Когда ты, наконец, перестанешь называть меня «Грейнджер»? — раздраженно спросила Гермиона. Сольвейг улыбнулась. — А что, уже пора? — Я давно зову тебя Сольвейг, — буркнула Гермиона. — А ты все еще притворяешься, что ты — Малфой… — Ты думаешь, это прерогатива Малфоя — называть тебя Грейнджер? — насмешливо спросила Сольвейг. — Уверяю тебя, ни один из мне знакомых слизеринцев не относится к тебе настолько нежно, чтобы звать по имени. Но если ты предпочитаешь «мисс Грейнджер»… — Сольвейг, не беси меня! — Как скажешь… Гермиона… — Сольвейг закусила губу, поглядывая на Гермиону с нежным лукавством в глазах. — Это было трудно? — силясь сохранить сердитое выражение лица, спросила Гермиона. — Почти так же, как тебе — звать меня Сольвейг, — ответила слизеринка. — Я была хорошей девочкой, Гермиона, что мне полагается теперь? — Сохранить жизнь, — буркнула Гермиона. Сольвейг рассмеялась и обняла гриффидорку за талию. — Ты невыносимо сурова, Грейнджер… — Ты опять… — Я опять… Гарри, распахнувший дверь в кабинет Трансфигурации минутой спустя, изумленно охнул и резко развернулся на сто восемьдесят градусов. — Эээ… Гермиона… — позвал он. За спиной ойкнули, а следом за этим раздался другой звук — раздосадованный хмык. — Это месть небес за Люпина и Блэка, — сообщила Сольвейг в никуда. — Поттер, чего это тебя так развернуло-то? Мы же одеты… Гарри осторожно повернулся. — Извините, что помешал… — Ничего, — отмахнулась Гермиона, поправляя прическу. — Что-то стряслось? — Эээ… да. Драко исчез. Гермиона оставила прическу; руки Сольвейг, заправляющие майку в джинсы, замерли. — Как исчез? — спросила она. — Подожди, а ты где был? — Я сидел под дверью, — ответил Гарри. — Он меня не пустил утром, и я сделал вид, что ушел, а сам остался сидеть снаружи, ждал, пока он выйдет. Он все не выходил и не выходил…, а потом раздался звон, как будто разбили стекло, и я вошел в комнату… — Минутку, — снова перебила Сольвейг. — Ты же только что сказал, что он тебя не пускал. Значит, дверь была заперта. Как ты ухитрился войти? — О Боже, Паркер! — не выдержал Гарри. — Разумеется, я знал, как открыть дверь! Мне Драко еще в прошлом году сказал пароль и не менял его с тех пор. — Так какого черта ты сидел под дверью? — изумленно спросила Сольвейг. — Но он же не хотел меня видеть! — Поттер, во имя всех существующих и несуществующих богов! — от избытка чувств Сольвейг даже пробежалась по комнате, заламывая руки. — Ты дурак и не лечишься! Ну, хорошо, — она остановилась перед гриффиндорцем. — Ты вошел, и что? — Его не было, — растерянно отозвался Гарри. — Там был жуткий беспорядок, окно открыто… не понимаю, как он до него вообще достал. * * * Хогвартс, Запретный лес, 4 апреля 1998 года, вечер — Эй… э-эй… звереныш… Зверь шарахается и в страхе вжимается в древесный ствол. Нежный смех рассыпается бисером. — Что ты дергаешься, тварюшка моя? Я тебя погладить хочу… Снова смех, но теперь в нем явственно звучит издевательство. — Хоро-о-ош, хоро-о-ош… Ты сам-то себе нравишься? А не трогай чужого, братишка, не имей такой привычки… Тонкая рука тянется к загривку зверя, и он бессильно рычит, исходя гневом и сознавая, что ничего не может сделать этому существу. — Пошел прочь! — взмах белой руки. — Чтобы я тебя не видела! Ну, живо! Бегай, дружочек, по полям, по лесам. Ночью ты будешь приходить в себя и лежать, голый, среди деревьев. Умирать от голода, холода, страха, тоски… О, не один зверь в лесу не тронет твою ядовитую плоть. Но… как знать? На нее могут позариться люди… У них ведь нет нюха, — смех сливается с рычанием зверя. — Днем ты, конечно, найдешь их и растерзаешь. Но ночью… Я надеюсь, ты будешь вспоминать меня, богатенький, удачливый мальчик. Серебряный принц. Не забывай меня. Прочь! И, подгоняемый безумным, древним страхом, зверь бежит в лес. * * * Гарри присел на поваленное бревно и стиснул руки. Гермиона погладила его по плечу. — Не надо падать духом. В ответ Гарри дернулся, стряхивая руку девушки. Тяжело вздохнув, Гермиона подошла к Сольвейг, до странности тихой и задумчивой с тех пор, как они вошли в комнату Малфоя, и девушка подобрала что-то с кровати Драко. К поискам их не допустили. Как-то сразу стало ясно, что искать Драко надо на территории Запретного леса, и учеников решили не подвергать опасности. Мольбами, уговорами, криками Гарри удалось добиться того, чтобы им позволили дожидаться поисковых групп на опушке леса. Джинни поплотнее обхватила плечи руками и присела рядом с Гарри. — Скоро ночь, — сообщил Шеймус. — Наверное, они прекратят поиски… Из темноты вынырнул один факел, затем второй, и Януш прошел мимо ребят, метнув короткий взгляд на Шеймуса. Тот вздернул подбородок, нарочно глядя в другую сторону. Мина подошла прямо к Гарри. — Ничего, — сказала она раньше, чем Гарри успел спросить. — Никаких следов. Гарри опустил голову на руки. Мина слегка погладила его затылок. — Это не твоя вина… — Моя, — глухо возразил Гарри. — Мина, оставь меня, пожалуйста… — Гарри, — она присела на корточки и взяла его сжатые ладони в свои. — Гарри, послушай меня. Это не твоя вина. И все это скажут. Мне тоже очень жаль, что так вышло. Но ты не можешь умереть здесь, на опушке леса, только потому, что он оттуда уже не вернется! — Он вернется, — возразил Гарри. — И я буду его ждать. — Гарри… — Мина, все кончено! — яростно произнес Гарри, вскочив на ноги. — Как ты не понимаешь? Я люблю его! И я виноват, потому что думал иначе, потому что мучил его, мучил тебя, и вот так все вышло. Если бы не я, Драко не обидел бы Малькольма, и Малькольм не поступил бы так… — Ничего не кончено! — закричала Мина, вцепившись ему в плечи. — Я люблю тебя! Как ты можешь? — Ууу… — протянул Шеймус себе под нос. — М-да… мексиканские страсти… — Мина, уйди, ради Бога! — Гарри рванулся из ее рук. — Ты меня любишь? Ты мне лжешь постоянно! Зачем ты врала про Шеймуса? Что ты сделала в том отеле, что Драко подумал, будто мы занимались любовью? Зачем ты шарилась в моих вещах? Зачем ты заперла меня в Тайной Комнате? — Я? — изумленно произнесла Мина, отступив на шаг. Обвела взглядом присутствующих, словно в поисках поддержки, или призывая их в свидетели нелепости обвинений, и повернулась к Гарри, скрестив руки на груди. — У тебя паранойя. — А ты мне сейчас все толком объяснишь, да? — Гарри прищурился. — Идиотом меня считаешь? — Теперь да, — девушка развернулась и гордо зашагала в сторону драконария. — Поттер, если тебе это польстит, я не считаю тебя идиотом, — сказала Сольвейг, улыбаясь. — Теперь. — Джин, стой, — Шеймус поймал девушку за руку. — Ты куда? — За ней, — Джинни кивнула в сторону удаляющейся Мины. — Не надо, — покачал головой Шеймус. — Это может быть опасно. Из темноты вынырнул еще один факел, на этот раз — в руках Хагрида. Гарри стремительно повернулся к нему, но великан покачал головой. — Ничего. * * * Свет факелов гнал его в лес, все дальше и дальше. Он не боялся людей, нет, он помнил, что они ничего ему не сделают, помнил, что он и сам был среди них… Он не хотел их крови, но он не хотел и их жалости. Одна тоска рвала его сердце, и когда, наконец, свет факелов исчез из вида, она вырвалась из горла горестным воем. Время отметило полночь, и одни сутки стали другими. Он лежал лицом в сырой подлесок, вдыхая его холодный мокрый запах, мечтая только, чтобы холод пробрался внутрь его тела и убил его. Но тело, привыкшее к теплу, комфорту и ласкам, все решило за него, оттолкнувшись его руками от земли, поднявшись на ноги и сделав первый шаг в никуда. Он брел наугад, надеясь найти выход из леса, но брел лишь затем, чтобы дойти до озера и утопиться. Но человек не знал, куда идти, а зверь спал до утра. Холод пробрался в самое нутро, сковывая руки и ноги, ветки хлестали по лицу. Наконец он не выдержал и снова лег. Наступил предрассветный час, было темно, тихо и душно. В этот час человек, проснувшись, глядит во тьму широко раскрытыми глазами, чувствуя, как гложет сердце беспричинный и неодолимый страх, более древний, чем весь человеческий род; в этот час молчат птицы, неподвижны деревья, и каждое живое существо с нетерпением ждет первых солнечных лучей, которые подтвердят, что мир еще не подошел к концу. Он лежал ничком и молился, чтобы сердце его остановилось. Он не почувствовал прикосновения, потому что тот, чья рука могла бы коснуться его плеча, был мертв, но он услышал голос, звучащий только для него: — Малфой, послушай меня. Он не отозвался ни жестом, ни словом, ни мыслью, но не слышать не мог. — Ты должен меня слушать, Драко. Когда наступит рассвет, я уже не смогу говорить с тобой. Я не могу говорить с тобой, когда ты зверь. Поэтому ты должен слушать меня сейчас и запоминать то, что я тебе скажу. Когда настанет утро, ты вернешься в Хогвартс. Ты войдешь в Большой зал, у всех на виду. Я буду ждать тебя там. Это твой единственный шанс, Драко. Послушай меня. Слышишь? Малфой, ты должен слушать меня… * * * Хогвартс, Большой зал, 5 апреля 1998 года, утро Утро было серым, тоскливым и безрадостным. Утро было солнечным, ярким и сияющим. Словно декорация в самодеятельном театре. Улыбающиеся, свежие, воскресные лица обитателей Хогвартса напоминали маски. Дни будут солнечными, и я буду думать — это хорошо, значит, тебе тепло и сухо сегодня. А сам спущусь в подземелья и засяду в их холодной сырости, потому что я не заслужил тепла и света. Дни будут дождливыми и пасмурными, и я буду думать — это плохо, значит, тебе сыро и холодно сегодня. Я буду смотреть на капли дождя, стекающие, как слезы, по оконному стеклу, я выберусь из дома под холодные струи и буду бродить и бродить под ними… я не заслужил домашнего тепла. Будет снег, и он заметет твои следы, скроет от тех, кто захочет убить тебя. Будет мороз, и твое тонкое тело будет содрогаться под его ударами… Боже, Боже, кто-нибудь, обогрейте моего любимого, я готов мерзнуть, пусть ему будет тепло, я готов голодать, пусть только он будет сыт… — Гарри? — Гермиона коснулась его руки. — Все в порядке? — Нет, — ответил Гарри, отодвигая от себя тарелку. Гермиона прикусила губу, взволновано глядя на друга. Он мог бы прочесть сейчас ее мысли — вне всякого сомнения, Гермиона подготавливала фразу вроде: «Ты не поможешь ему, если умрешь от голода». Только никак не могла придумать, как ее облечь в более мягкую форму. — Ты не хочешь есть? — спросила она наконец. — Нет, — Гарри встал. Гермиона схватила его за руку, как будто он собрался бежать. — Гарри, ты не мог бы нам помочь? — Нам? — Мне и Сольвейг. Мы готовим Поисковое Зелье, но нам не все понятно… — Тебе не все понятно? — приподнял брови Гарри. — Брось, не принижайся. И потом, я не могу, у меня есть дело. — Какое? — Я пойду в Запретный лес, искать Драко, — просто ответил он. — Гарри, — прошептала Гермиона, — тебе же нельзя… — Что поделаешь… — философски вздохнул он. — Гарри! — она вцепилась в его руку так, словно он, по меньшей мере, собирался сей же час выйти на поединок с Вольдемортом. — Когда мы сделаем зелье… у вас с Драко кровь наверняка еще соединена тем зельем, что вам давал Снейп в прошлом году, когда ты воскрешал Драко… ты бы мог его найти… — Гермиона, — Гарри наклонился к ней, чувствуя, как в груди закипает бешеная ярость. — Ты хоть понимаешь, что мы сидим тут, за столом, а он бродит в лесу, совсем один? Ты хоть соображаешь, что это… — Гарри… — тихо перебила Гермиона, и голос ее был таким странным, и такой особенной стала наступившая вдруг тишина, что Гарри смолк и обернулся. В дверях, уцепившись одной когтистой лапой за дверной косяк, словно в бесплодной попытке вспомнить, как это — быть прямоходящим, — стояло жуткое существо в серо-зеленой шкуре-чешуе. Ощеренная зубами безгубая пасть, узкие щелки ноздрей, острые когти, скособоченное, горбатое тело… Он был там, под этой жуткой оболочкой, и его серые глаза смотрели на Гарри с гротескной маски полузверя-полурептилии, но и тоска в них была животной. — Мамочки… — громко сказал кто-то за столом Хаффлпаффа. Преподаватели, зашуршав мантиями, начали подниматься со своих мест. — Ну, чего ты?.. — раздался голос за спиной Гарри. Обернувшись, Гарри первые секунды тупо размышлял, почему этого человека, чье присутствие казалось так уместно, быть здесь не должно. А он прижал палец к губам и кивнул на Гермиону. — Тише. Ей незачем знать. — Ты… — одними губами вымолвил Гарри. — Я, я, — Рон раздраженно тряхнул головой. — Нечего на меня пялиться. Иди к нему, — он кивнул на Драко. — Ты же знаешь, что нужно делать. Все как в сказках. Поцелуй и признание в вечной любви, и чудовище превратится в прекрасного принца. Иди же! Гарри поднялся из-за стола, чувствуя, как подгибаются колени. Словно еще одно испытание. Еще один Тремудрый турнир. И самый дорогой приз на свете. Неужели возможно, чтобы у нас все было хорошо? Чудовище следило за его приближением затравленным взглядом зверя, но не делало ни малейшей попытки сбежать, словно что-то держало его здесь, как цепь. А кругом жужжали мухи, которых здесь быть никак не должно было… — Привет, — позвал Гарри и протянул руку, чтобы коснуться жуткой морды. Страх в глазах стал почти непереносимым, но оно не отстранилось. Он. Драко. — Привет, — повторил Гарри, лаская кончиками пальцев холодную, неприятную на ощупь кожу и приподнимая голову чудовища — Драко, — чтобы она оказалась вровень с его собственной. — Ты почему сбежал? Тебя никто не обидит. Я не позволю. Ты теперь со мной будешь. Всегда. И я тебя не отпущу. И сбежать тебе не позволю. Я тебя люблю, очень-очень. Прости, что раньше не сказал. Но я тебя буду любить, даже если ты теперь всегда такой будешь, даже если ты на меня бросаться будешь. Мы будем жить вместе. Если ты не захочешь, чтобы я видел тебя таким, я буду отпускать тебя. Только не убегай от меня больше, хорошо? Не оставляй меня. Что-то сильно мешало говорить, сдавливая грудь, и глаза стали видеть просто невозможно плохо. Еще хуже, чем вообще без очков. Зато теперь он видел только серые глаза прямо перед собой, и это позволяло думать, что перед ним — действительно Драко. Говорить больше было нечего, и Гарри, наклонившись и подавшись вперед, прижался губами ко рту своего возлюбленного. Он сам не знал, чего ждал — может быть, ярких сияющих лучей, или загадочного мерцания, словом, чего-то эффектного, что непременно должно сопровождать такое превращение. Еще он ждал другой крайности — что ничего не произойдет, что любимые глаза так и будут смотреть на него с нечеловеческой морды. И к этому он был готов, и уже намечал себе картину их дальнейшей жизни — непременно в домике с видом на лес, чтобы Драко не было тоскливо, и как можно дальше от людей… Он никак не ожидал, что Драко, обнаженный, тонкий, в царапинах и синяках, осядет на пол у его ног. Минуту Гарри приходил в себя, не испытывая ни радости, ни облегчения — вообще ничего. Потом поспешно рванул робу с плеч и поднял Драко на ноги, заворачивая его в мягкую черную ткань. Драко дрожал. — Замерз? — тихо спросил Гарри. Тот кивнул. Гарри вздохнул и обнял его. — Ну, вот, — сказали за спиной. — Мне, кажется, пора. Гарри обернулся. Рон смотрел на них с очень довольным видом, словно то, что они вот так стояли рядом, обнявшись, было целиком и полностью его рук дело. Гарри почувствовал срочную необходимость что-то сказать, что-то спросить — как, откуда? — но его друг улыбнулся ему знакомой, чуть застенчивой и немного виноватой улыбкой, словно говоря: «Прости, некогда», и Гарри не спросил ничего. — Спасибо, — прозвучал хриплый голос. Это вызвало новую волну вопросов, но для них сейчас было не место и не время, и потому Гарри молча наблюдал сквозь дрожащую пелену, как призрак скользнул прочь и оказался за спиной Гермионы, которая смотрела на Драко и Гарри огромными от слез глазами. Он наклонился к лохматой голове девушки и нежно коснулся губами уха. А может, и не коснулся, может, что-то шепнул… Она вздрогнула, оглянулась в ужасе и волнении, но он уже исчез, и только горсть солнечных зайчиков, щедро рассыпавшаяся по полу, столу и лицам, могла бы навести на мысль, что здесь только что был ангел.