Под килем полмили до дна

Полутемная каюта погружается в молчание, когда Флим заканчивает свой рассказ. Пеллеон смотрит в бокал и думает о том, что для такого разговора стоило выбрать что-то крепче вина. Вопрос вертится на кончике языка, но адмирал никак не может заставить себя задать его, периодически делает вдох, размыкая губы, но каждый раз воздух застревает в легких, а слова не идут. - Я думаю, Адмирал, у меня есть ответ для вас, - негромко нарушает тишину Флим. - Но я не знаю, сделает он вам больнее или легче. Гилад вскидывает голову, пораженный поистине Трауновской прозорливостью, вглядывается в столь знакомое лицо. На этом лице карие, человеческие глаза Флима смотрятся невыносимо неправильно, слишком жестоко напоминая о том, что перед адмиралом всего лишь искусный, вероятно даже искуснейший в своем деле артист. Траун бы сумел оценить представление по достоинству. Траун - но не Пеллеон. - Говори, - глухо роняет адмирал, побеждая болезненно пересохшее горло. Наверное, всё написано у него на лице, и совсем не нужно быть Трауном, чтобы понять. Флим серьезно смотрит в ответ, в его человеческих глазах отчетливое чувство вины. Он мнется еще пару секунд, прежде чем неуверенно произнести: - По тому, что я прочел в записях гранд-адмирала, я бы сказал, что он любил вас. Гилад горестно усмехается. Под этим словом у Трауна могло подразумеваться что угодно, слишком обширен спектр. Возможно, в этом суть. Траун никогда не мыслил узко. - Я имею в виду... - начинает Флим, но Пеллеон поднимает ладонь. - Хватит, - выдыхает он. Пауза. Адмирал прикрывает глаза и хриплым голосом просит, почти что неожиданно для самого себя: - Сделай... сделай это еще раз. Последний раз. Стань им. Флим замирает, и его взгляд приобретает неуверенность и даже жалость. Но Пеллеону плевать, так глубоко плевать на то, что о нем думает этот несчастный криффов актер. Понятие личной чести где-то далеко на заднем плане с тех пор, как он начал служить Империи. Важнее всего была её честь. Но Империя умерла на его руках, умерла в десятилетней судороге агонии. Пеллеон смотрит на Флима, и тот видит в его глазах что-то такое, отчего вскакивает с места и отходит, неловко рыская по карманам в поисках красных линз, отыскивает, сдувает с них микроскопические пылинки и отворачивается от адмирала. Возится руками у лица. Потом спина артиста медленно распрямляется, руки падают вдоль тела, а во всей позе проявляется что-то непередаваемо мощное и величественное. - Адмирал Пеллеон, - негромко говорит Траун. Он оборачивается, и у Пеллеона опять замирает сердце. Это он, это он, это... - Вы желали меня видеть, - добавляет гранд-адмирал, и его алые глаза заинтересованно светятся, когда он позволяет себе чуть склонить голову набок. Пеллеон как в бреду поднимается со своего места. Флима больше нет, нет ни намека на пронырливого актера, перед адмиралом действительно стоит Траун. Гилад медленно подходит почти вплотную, невольно задерживая дыхание, протягивает руку - ...и не знает, что ему делать. Десять лет спустя он всё так же не может отвести от главнокомандующего глаз. Сейчас трудно поверить, насколько же он безнадежно опоздал. Пеллеон хотел бы наконец выплеснуть ему в лицо всю правду о собственных чувствах, столь тщательно скрываемых внутри всё это время, обнять его лицо ладонями, ощутить, каковы его губы, если к ним прикоснуться, узнать, правда ли иссиня-черные волосы такие мягкие, какими кажутся. Вместо этого Пеллеон опускается перед Трауном на колени, не отрывая взгляда от пылающих алых глаз, а затем, не в силах больше держать боль внутри, порывисто обнимает его за пояс и утыкается лицом в китель. Вместо рыданий он только задушенно хрипит, судорожно вцепляясь пальцами в белую ткань на пояснице, как будто разожми он хватку, и гранд-адмирал испарится, оставив вместо себя лишь стылый воздух офицерской каюты. В голове ни разу не мелькает мысли о том, что он позорит свой мундир, унижаясь перед актером, потому что он знает, что сверху вниз на него смотрит Траун. Смотрит в последний раз. - Прости меня... - грудь остро сводит, и Пеллеон оседает на колени, обнимая Трауна за ноги и прижимаясь к ним всем телом. Не получается ничего, кроме срывающегося шепота. - Прости меня, прости меня, прости меня. Я виноват. Это я виноват. Он не может заставить себя сказать: "прощай", хотя слишком долго мечтал хотя бы о возможности попрощаться. Он только крепче сжимает кольцо рук и наконец плачет по-настоящему. Как передать прошедшее мучительное десятилетие, он не знает. Как просить прощения за то, что дал ему умереть, он не знает. Как объяснить мировую с Республикой... как поведать о своих страхах, о снах, о счастье, что Траун не выбросил его, как ненужную вещь, и о боли от того, что Траун не вернулся. Как сказать, что всё еще отчаянно любит. - Вы не виноваты, адмирал, - гортанный глубокий голос сейчас звучит почти ласково, а в седые волосы вдруг плавно зарывается теплая ладонь, и мысли из головы Пеллеона исчезают, оставляя его бесконтрольно вздрагивать у чужих ног, вжимаясь лицом в белую ткань. - Вы не виноваты. Ладонь в призраке ласки гладит адмирала по волосам, и если на одно мгновение заставить разум забыть о Флиме, то Гилад уверяется, что его успокаивает сам Траун. Мысль о том, что он никогда не узнает, способен ли был на такое настоящий гранд-адмирал, возвращает всё на свои места. Но Пеллеон как всегда убеждает себя, что он справится. Он со всем справится. Он должен.