Мне семнадцать, тебе восемнадцать

       Я посмотрел на Астрид. Тетради в её руках были обклеены бумажными звёздами, волосы растрепаны от ветра, а шипы на куртке блестели под желтым светом солнца. Она не видела моего взгляда, не чувствовала дискомфорта и продолжала затягиваться сигаретой, глубоко втягивая щеки. Джен ушла минут десять назад, и в воздухе больше не витал дикий запах беззаботности. Поэтому я мог спокойно подойти. Через десять лет я проклял себя за то, что сделал, но в тот момент мне было нужно поговорить. Не из-за Астрид. Из-за строго укора Уэйна, из-за сжатых сроков и матча в конце сентября, на который я отдавал все силы. Помимо прочего, миссис Фрезерстоун просила лично проконтролировать выход школьной газеты. Этим всегда занималась Хезер, увлечённая редактурой до мозга костей, но целый ряд личных причин вывел её из игры. Хезер не было рядом. Так что я остался один на один со выпускниками-активистами и футболом. Прежде ворох заданий никогда не был проблемой. Я был готов ко всему, я жаждал трудностей и даже в тот момент знал, что нет невыполнимых задач. Я искренне верил, что принесу школе золотой кубок и сдам газету к назначенному числу. Всё так и произошло, но только спустя месяц, когда я грамотно заполнил расписание, затягивая им одну приметную вязкую яму — Астрид Хофферсон. Уэйн и раньше нас, как гуманитарных уникумов, заставлял работать мозгами. Я был благодарен ему за это, и даже спустя годы вспоминал только хорошее. Я всегда умолял судьбу подать какой-нибудь крошечный знак, что вырос я хотя бы в процент таким же человеком, каким он жил в моей памяти. Собственный отец не смог отпечататься в поджилках моего мозга так крепко, как это сделал учитель психологии. И он же, тем не менее, изменил мою жизнь одной вольной парой слов, поставив в пару с Хофферсон. Всю старшую школу, сколько я себя помнил, рядом, рука в руке, стояла Хезер, и я воспринимал это как должное. Наш тандем создавал идеальный Мир. Мы оба жаждали совершенства. Астрид за одно липовое домашнее задание смогла пустить паутинку трещин. Когда я подошёл к ней, на улице ещё светило горячее сентябрьское солнце. Астрид сидела на каменном выступе под запертыми дверьми, буравя тяжёлым взглядом учебник истории.       — Я вся во внимании, мальчик, — произнесла она, переворачивая страницу.       — Мне нужны четыре твои фотографии. И мнение по поводу политического строя.       — Уточню: фотографии какого характера? Чтобы я знала, в каком альбоме смотреть, — Хофферсон подняла на меня выискивающий взгляд, — глаза закатывают только невротики. Рядом с ней мне снова становилось душно. Воздух плотнел, потому что Астрид умышленно делала любой разговор некомфортным. Это была не дурная привычка, а стиль её общения, выработанный за семнадцать лет жизни.       — Даже спрашивать не буду, какие альбомы у тебя есть.       — Но спросил же, — невинно пожала плечами Астрид. Выуживая из кармана джинс телефон, она принялась раздражающе тыкать пальцами по экрану, — о, у меня их всего два… «Нельзя показывать Джен» и «Нельзя показывать Иккингу», боюсь представить, насколько пьяная я была. Хофферсон словно передернуло от смешных нелепых воспоминаний, и она вновь на секундочку раскрылась не как изваяние из холодного розового мрамора. Всю жизнь мне потом казалось, что сравнение Астрид с мрамором вполне обоснованно раскрывало её, как личность. Постепенно это становилось трудным для понимания, но в свои семнадцать я ещё мог чётко видеть реальность.       — Плевать. Просто четыре фотографии. И будь на них одетой, пожалуйста. Без косяка. И без Дженнифер Сандерсон. — Я пытался звучать жёстко. Честно пытался. Но расслабленное настроение Астрид кололо пальцы.       — Странно это, тебе не кажется? — Она облокотилась на руки за спиной, всматриваясь в небо туманными глазами. — Вроде бы пишем друг о друге, ещё и по психологии, а всё равно приходится загоняться в рамки общепринятых социальных норм. Я ничего ей не ответил. Это было риторическое размышление, брошенное в никуда. Я не знал, что с ним делать, потому что как бы сильно не хотел в этом сознаваться, мнение Астрид Орелии Хофферсон я разделял. Младшей. Астрид Орелии Хофферсон младшей.

***

Кабинет школьного совета ещё полтора года назад был оккупирован писательской свитой. Иногда здесь просиживали ребята из театрального кружка, но только потому, что днями напролёт могли ждать сценарии для постановки. Всей какофонией новостных предложений, свода громких слов и эстетичности газеты руководила Хезер. Всегда. Сколько лет я знал её, журналистика была для Ливандовски отдушиной и вторым смыслом жизни. Почему вторым? Первого я не знал, к сожалению, не узнал никогда.       — И кто у вас делает обложку? — Нервно спросил я у растерявшейся Джули.       — В прошлом году это были ребята с конкурсов. Сейчас я не знаю…       — Ты не знаешь, — разочарованно повторил я, оглядываясь по сторонам. Столы были завалены бумагами и фотографии, на стенах в красных рамочках висели памятные вырезки и фотографии. В воздухе стоял стойкий запах свежей бумаги вперемешку с лёгкими цветочными духами девчонок. Я понимал, почему Хезер так нравилось находиться здесь. Помещение выглядело как настоящая издательская студия. Растрёпанная Джули виновато скосила глаза в пол. Я больше ничего ей не сказал, потому что не было смысла расстраивать человека. В конце концов, газета не стоила чьих-то потраченных нервов, а художника мы удачно нашли в тот же день — баскетболист Эрет Вереск вроде что-то смыслил в красивом расположении кадров. Школьное самоуправление всегда основывалось на безвозмездной помощи всех желающих. Меня это вдохновляло — вдохновляли люди, движимые в едином порыве создания идеального мира. Эрет за сутки смог смастерить два красивых макета, украсив их по углам фотографиями цветов и уже на следующий день стоял со мной у стола.       — Прекрасно, — поджал я губы, держа в руках два листа бумаги, — как ты успел? Я думал, Брок вас ночевать в школе заставляет.       — Даже не сравнивай. Если вам нужно тренироваться двадцать раз в день, это не значит, что и нам тоже.       — К чему ты клонишь? — Усмешка блеснула на моём лице. Эрет не успел ответить. Парадная стеклянная дверь растворилась, и в помещение с ленивого шага зашла Астрид, перекатывая из уголка губ чупа-чупс. Я молча издал страдальческий стон, а Вереск не смог оторвать взгляда от её напускной дерзкой незаинтересованности.       — Приветик, Джулс сказала, что вам нужна помощь, — елейный голоском проговорила Хофферсон, явно нас ни о чём не спрашивая.       — Мы и сами справляемся. Она меня не услышала. Рывком забрала листы и принялась внимательно ощупывать взглядом. Глаза Хофферсон блеснули холодком, и недовольство растеклось по моему телу как желе. Эрет, не сказавший с её появления ни слова, посмотрел на меня обиженным щенком. Да, приятель, я уже тогда знал сучью подноготную нутра Астрид, привыкай.       — Отвратительно, — сказала она с милой улыбкой, поднимая глаза, — Эрет, дорогой, если бы Хезер увидела это, ты бы начал играть за женскую сборную.       — В смысл-       — Она сказала, что тебя бы кастрировали, — прервал я этот бесполезный треп и забрал макеты обратно, — не будь сукой, всё замечательно. Астрид смерила нас с ног до головы таким проникновенным взглядом, что мне стало резко стыдно за своё существование в принципе. Она вытащила чупа-чупс изо рта, снова выдернула из моей руки один лист и внимательно посмотрела в глаза Вереска.       — Эрет, дорогой, произнеси по слогам «абстракционный», у тебя здесь написано, — так буднично сказала Хофферсон, как будто обращалась к Siri. Я недоуменно переводил взгляд с нахмуренных тонких бровей Астрид на испуганно-затрепыхавшиеся глаза Эрета. Мне тоже было непонятен её пристальный укор, но когда баскетболист начал произносить буквы одну за другой, Хофферсон прыснула от вырвавшегося едкого смешка.       — Нет такого слова, Эрет! — она слегка ударила его, прижимая к груди Вереска лист, — не могу поверить, что Джен положила на тебя глаз. Последнее предложение Астрид недовольно прошептала, вертя головой. Её тон просквозил таким бездушием и сарказмом, что мне самому стало смешно. Я не придал этим словам значения, но однажды, спустя много лет, они ударили мне в спину острым ножом. В конечном итоге Астрид сделала то, чего я меньше всего ожидал — она просидела лишний час в четырёх стенах организаторского кабинета среди бумаг и клея, делая нормальную обложку для месячной газеты. Скажу наперёд, Хезер оценила. Она несколько секунд всматривалась в отправленное изображение, а потом отправила мне улыбающийся смайлик с сердечком, и я на секундочку почувствовал, что не одинок в этом социальном строе.

***

В конце недели Астрид отправила мне четыре фотографии слишком высокого качества и, о слава всевышним, незапрещенного содержания. Через час она написала развёрнутое рассуждение по поводу действующей мировой экономики, раскритиковав всю политическую элиту и тыкнув пальцем в проблемы нефти-оборота. Половину мне пришлось вырезать, не стыковалось с заданием плана. Мне даже показалось это смешным, потому что именно об этом и упоминала Астрид — любое мнение приходилось сжимать до рамок «нормальности». Но это всё было неважно. Хофферсон украла несколько процентов моего внимания, но на большее её скользкого характера не хватило. Меня поглотила другая проблема. Случилось первое октября, когда в моих глаз школа окончательно опустела и перестала цвести тюльпанами. Всё как будто оттенилось в хмурый серый цвет. Сейчас, вспоминая эти три (или пять) недели, я понимаю, что просто тосковал. Я пытался уверить себя, что с возвращением Хезер в ряды учащихся всё внутри нормализуется, пока сам отрабатывал удары на поле. Это было странно. Это казалось мне чудовищным и диким. Всё, что я помнил — это клятвенные обещания Ливандовски в трубку телефона, что с ней всё хорошо. Она говорила, что временные трудности наступили на горло, что она сейчас не в школе, не в городе и даже не в Норвегии. Где-то в Берлине с родственниками. Смысл слов не доходил до сознания, потому что я был поглощён красивым приятным голосом Хезер, видя и чувствуя сквозь километры её мягкую улыбку.       — Иккинг, пожалуйста, поверь мне, всё чудесно. Я не вру тебе!       — Я знаю, знаю, просто скажи, когда ты вернёшься? На том конце зазвенела тишина. Ливандовски сделала тихий глубокий вдох и на выдохе произнесла:       — Обещаю, Хэллоуин мы отпразднуем вместе.

***

Октябрь я сконцентрировал на тренировках. От и до. Проект мистера Уэйна был закрыт, Астрид исчезла из виду, вильнув паучьими лапками, и пока новые проблемы не стали возникать на горизонте, я делал то, что любил. Убивался изнурительными тренировками, бегал круги едва до состояния шока и чувствовал дикий прилив адреналина с каждым отбитым мечом.       — Икк, поаккуратнее, — недовольно взвыл северный олень Рудольф, когда я подрезал его на поле.       — Боже, прости, — я сразу же отвлёкся и подбежал к нему, протягивая руку. Руди был добрым и понимающим человеком, обижать которого даже случайно мне казалось преступлением. Он поднялся, отряхивая коленки, и тренер, видя заминку посреди поля, объявил перерыв.       — Что, так сильно мечтаешь надрать им зад?       — Ты даже не представляешь, насколько, — усмехнулся я, потягивая мышцы в руках, — Ист-Энд слишком зазнались своим привилегированным положением. Это была чистая правда. С момента своего основания восточная школа была закрытым лицеем для богатых отпрысков. Отец очень хотел, чтобы я тоже получал там образование, а потом тыкал в лицо принимающих ВУЗов диплом с золотой каёмочкой об окончании Ист-Энда. К разочарованию Стоика, когда дело коснулось моих собственных интересов, я сказал «нет». Бросаться в роскошно увешенный, но скрытый от реального мира школьный Свет я желал меньше всего. Никому бы не пожелал такой участи, познакомившись с тамошними учениками, но в семнадцать я уже умел не зарекаться.       — Уильямс, Хеддок! Либо на поле, либо на трибуны! — Строго рявкнул на нас тренер.

***

С десятого октября по школе пробежалась волна первых предпраздничных всполохов. Чем ближе наступал Хэллоуин, тем сильнее миссис Фрезерстоун начинала давить на самоуправление и хмурить брови. Безмолвная и вечно смущающаяся Джули Вагнер, о которой я после выпуска больше ничего не слышал, заняла пост моей правой руки и тихо подсказывала, что делать. Да я и так знал. Сегодня — дописать сценарий для линейки, завтра — уточнить расписание матчей и написать объявление в черновик для газеты. Ну, а потом — по мере поступления. И, о всевышний, как же сильно я любил школьные будни за это. За непостоянство, за постоянно всплывающую работу и за кипящую событиями жизнь. И я почти отвлёкся от всех проблем, окунувшись с ног до головы в пост председателя актива, но… Астрид Хофферсон появилась на горизонте. Вернее даже не на горизонте, она в привычной манере раскрыла двери и вошла, пока за ней хвостиком семенила Вагнер, что-то неразборчиво и тихо рассказывая.       — Мальчик, птичка нашептала мне, что ты завален работой, — улыбнулась она, и я недовольно перевёл взгляд на Джулс.       — Иккинг, прости, но я же вижу, как ты устаёшь! — Взмолилась птичка. Я впервые в жизни услышал её голос настолько громким и взволнованным. Астрид покачала головой, продолжая призывно скалиться.       — Не имеет значения, я уже здесь, — она переплела пальцы и потянулась, хрустя фалангами, — я хочу баллы для поступления, поэтому, дорогой, наше плодотворное сотрудничество не закончится одним «проект выполнен Хеддок И. и Хофферсон А.» В тот же день я написал Хезер, которую не видел уже две недели, и сообщил, что теперь газета либо в полной изоляционной безопастности, либо ничего её уже не спасёт. >Да брось, Ас хорошая >и она знает, что делает <степень её адекватности всё ещё под вопросом >степень Твоей адекватности будет под вопросом, если не возьмёшь её ххх Только Хезер не знала, что право выбора у меня давно отняли. Как только Астрид, вероломно заглянув мне в глаза, похлопала пушистыми ресничками и ткнула в грудь пальцем с чёрным лаком, я понял, что моё собственное мнение давно перестали учитывать.

***

Хофферсон запрыгнула на подоконник, облокотившись спиной о правую сторону, чудом не помяв листки. Золотые солнечные лучи блестели на её цепочке и отражались тёплым светом по комнате. Астрид молчала, непроницаемым взглядом бегая между строк и закусывая губу. Единственное, о чём я подумал в тот момент, было — красивая. Очередная серьёзная осечка в моей жизни, продолжившая историю, осознав которую, я отвернулся и продолжил печатать.       — Как поживает милашка?       — Учится дистанционно, — пожал плечами я.       — Какая драма. Разлученные влюблённые сердца, не выдержавшие давления обстоятельств. Что с ней вообще случилось? Я напрягся и строго посмотрел на Астрид.       — Ой, дай угадаю, — она приложилась рукой с листком к сердцу, закатив глаза, — страдаешь, что под влиянием чувства долга не можешь залезть ни под одну юбку. Я отчаянно убеждал себя, что всё это было напускным, что внутри Астрид тоже жила искра живительной красивой силы. Мне хотелось надеется, что раз у нас у обоих отменили четвёртый урок, и пока мы сидели здесь — под одной крышей, разрезая тишину гудением принтера и щелканьем мышки — мы хотя бы отчасти были на одной волне. Но Хофферсон каждый раз убеждала меня в обратном.       — Какое ты вообще имеешь право так говорить о ней? — Я снова начал закипать. Ударная волна злости прошлась по всему телу. Хезер никогда не заслуживала ни одного едкого комментария в свою сторону.       — Ой, вы только посмотрите. Мальчик включил недотрогу, — Астрид перекинута ногу на ногу. Холодный взгляд её морских глаз наткнулся на мой, — Я всего лишь защищаю честь лучшей подруги. Ты же посмел совесть назвать её обдолбанной сукой за спиной. Чувствуешь, как неприятно? Я открыл рот, а затем закрыл, как рыба. Когда неделю назад Джо спросил меня, с чем пришлось иметь дело, пока я писал проект для Уэйна, я честно ответил. Но как она узнала? Челюсть напряглась. У меня буквально свело пальцы на ногах от резкого приступа раздражения.       — Ты серьёзно? — Что-то в воздухе хрустнуло от моего острого тона, — ты блядь серьёзно сравниваешь Хезер и Дженнифер? Сандерсон обкуренная неформалка, которая не знает своего места в мире! Не смей ей уподобляться! Астрид спрыгнула на пол, в три быстрых шага разделяя расстояние между нами. Она зловеще нависла надо мной, и чужое сердце загудело в ушах. Хофферсон, тяжело задышав, медленно произнесла:       — Так ты моралист, Иккинг Хеддок? Будешь учить Меня жизни, пока сам считаешь себя выше остальных?

***

За неделю до Хэллоуина я впервые задумался о костюме. Я знал ровно два десятка человек, которые с начала учебного года искали себе одежду, чтобы вырядиться и покорить собой Мир за одну святую ночь. Я не был в их числе. Вот Хезер — да, всё мечтала о красивых парных нарядах и еженедельно с начала сентября отправляла мне смешные варианты. Но Хезер здесь не было, и всё, что я имел — это фотографии берлинских осенних улиц и каждодневное «у меня всё хорошо, скор встретимся хх». Поэтому спокойно думать об одежде на праздник я не мог. Рудольф, например, всерьёз захотел себе костюм оленя, и вся команда оценила шутку.       — Икк, в шесть у меня собираемся, ты придёшь? — Обратился он ко мне, улыбаясь той самой улыбкой.       — Я думал вы собираетесь в клуб?       — А есть разница, где бухать? — Он был прав, и я пристыжено улыбнулся, вытирая пот со лба.       — В воскресенье точно скажу. Боже, это же будет понедельник, — мне стало физически больно от мысли, что во вторник школа благополучно пойдёт нахуй.       — Капитан напьётся в хлам! — Прокричал мне на ухо Джо, запрыгнув со спины. Мне искреннее хотелось в это поверить, потому что всё происходящее последний месяц требовало какой-то моральной передышки.

***

Хезер не сдержала своего обещания. В канун для всех святых её не было рядом. И всё, что я получил, было горькое «прости». Поэтому я ехал к дому Руди с шумной головой. В чёрных джинсах, футболке и кожанке — в костюме из ничего. Перед глазами блестела пустота, и я расфокусировано смотрел по сторонам, видя только дорогу. Парадные входы были украшены тыквами, город усыпали праздничные свечки, солнце клонило к закату, и радостные дети уже мелькали то тут, то там на украшенных улицах. Я словно не видел всего этого. Я был не пьяный, ещё нет, просто это оказалось повсеместным чувством грусти, которое я впервые в жизни испытал по отношению к Хезер Ливандовски. Едва не пропустив нужный поворот, я резко дёрнул рулём, лишь краем уха замечая, как шины скользят по дороге. Дверь мне открыл Майк. Опираясь на косяк, уже поддатый, в костюме ковбоя, он оглядел меня с ног до головы, продолжая улыбаться.       — Какой ужас, ты оделся в костюм Иккинга Хеддока, — я засмеялся с его глупой шутки, заталкивая парня в дом, — полегче, королева. Внутри уже кипела жизнь. Марк как обычно стоял над музыкальной колонкой с телефоном в руках, на двух диванах друг напротив друга сидели около пятнадцати человек — ребята из команды, парочка баскетболистов и несколько девушек. Чьих-то девушек, конечно. Эрет Вереск отсалютовал стаканом с пивом. Меня встретили последним, но с распростертыми объятиями и улыбками, хотя Рудольф (реально в костюме оленя) клятвенно заверил, что теперь они пустят любого пришедшего. И в целом, было очень весело. Темнота, неоновые подсвечники и громкая музыка, перебивающаяся под шумные разговоры и постоянный смех. Алкоголь ударил в голову волной, и я уже по-настоящему задыхался из-за попыток Майка перевязать на шее узелок бабочку. Он выглядел, как дешёвый стриптизер, и я смеялся ещё больше. Сидни — его девушка — сидела сбоку в костюме Минни Маус и деловито потягивала вино из фужера. Красное сухое было только у неё, Рудольф же тщательно следил, чтобы мой стакан с мартини не пустел. Этот парень как будто чувствовал, что приехал я не с чистой головой, поэтому не задавал лишних вопросов. Через два часа я уже не помнил себя. Но этот Хэллоуин почему-то навсегда отпечатался в памяти. На часах было около половины девятого. Я буквально чувствовал, как весь город погрузился в праздное веселье, когда появился Джо, сел напротив, наклонился и, заглядывая мне в душу, остановился.       — Знаешь, Икк, я так давно хотел тебе признаться… — прошептал он, склонившись ближе. Его тон зазвучал очень интимно и почти невинно, а лицо опасно приблизились к моему.       — Да..? — как щенок спросил я.       — Ты и мы. Мы… я… я не…       — Как же долго пришлось тебя ждать, — медленно проговорил я, решившись подыграть. Аккуратно закусывая свою нижнюю губу, я скромно посмотрел в его карие глаза.       — Столько лет дружбы, я просто не… не… — Джо начал мелко задыхаться, утыкаясь носом мне в щеку, — я не знал, как подобраться к-к тебе.       — Теперь я здесь, малыш, — прошептал я, вкладывая в слова столько искренности, сколько мог. Он почти невинно поцеловал меня, когда мы синхронно повернули головы. На противоположном диване сидела Сара Джонс. Его девушка. С выпученными глазами, набитыми щеками и замершим в воздухе откушенным пончиком. Её лицо разразило нас на чудовищный хохот, и Джо клюнул меня в висок, прежде чем подхватил очнувшуюся как ото сна девушку и зацеловал до смерти. Джо всегда был идиотом. Хотя кто из футболистов нет? Но я честно любил свою команду, потому что всегда знал, и знаю до сих пор, что мог вложить в их руки свои проблемы, и они бы оказались как-нибудь решены. Рудольф выпал из туалета, зацелованный какой-то Лидией с параллели, с растрёпанными волосами и шальными глазами. Он сразу же наткнулся на нас с Джо и просеменил, путаясь в ногах и руках.       — Мы едем в клуб! — Празднично взмахнув невесть откуда взявшимся бокалом, произнёс Руди, и я закатил глаза.

***

Вопрос, почему Хэллоуин 2016 года, проходящий в ночь с понедельника на вторник, навсегда отпечатался в моей памяти, никогда не имел чёткого ответа. Когда мы с парнями и девчонками набились в три заказанных машины, а потом как клоуны вылезали у парадных дверей, я был счастлив. Счастлив в осознании того, что проблемы последнего месяца смыло под дозой алкоголя и заливистого смеха друзей. В клубе гремела музыка, куча пьяных подростков закружила танцпол в нелепых пьяных судорогах, отдалённо напоминающих танцы. Здесь собралась большая часть нашей школы, и каждый человек рассыпался у меня перед глазами в несколько разноцветных пятен.       — Ой, прости, пожалуйста, — пропищала какая-то девушка в костюме кровавой медсестры, столкнувшись со мной лицом, — О, Иккинг? А где Хезер? — Это была Вероника Роук, глуповатая блондинка на год младше.       — Скоро присоединится, — заверил я её, смешиваясь в гурьбе из тел. Мои ребята уже отвоевали у бывших выпускников места у бара, так что я с радостной улыбкой сел на высокий стул, расслабленными туманными глазами пробегаясь по обстановке. С потолка свисали декорации в виде белых скелетов, стены были обклеены детскими аппликациями оранжевых тыкв, а по всем углам кто-то заботливо расставил электронные свечи. Покрытие танцпола переливалось неоновыми огоньками. Я много кого увидел в тот день. Много на чём заострил внимание. И много чего выпил. Джо ещё несколько раз, под злостные аккомпанементы криков Сары, подходил ко мне, и мы снова смеялись над её реакцией. Парочка одноклассниц вытаскивали сфотографироваться, но с заботливой помощи северного оленя я оказывался вне их внимания. И это был среднестатистический потрясающий Хэллоуин. Но потом, обернувшись на чей-то знакомый острый паучий смех, я увидел Астрид. Она стояла в самом эпицентре, обнимая со спины Дженнифер Сандерсон, и смеялась над пьяными повадками подруги. Я замер. Хофферсон, окружённая танцующими телами, в неоновом полумраке выглядела королевой тёмного царства. Её волосы были испачканы искусственной кровью, по щекам расползались чёрные подтеки, а глаза светились сочащимся безумством. Она была абсолютно дикой в своём голубом платье и белом фартуке, обрисованными красными пятнами и комками серой грязи. Я смотрел на Астрид Хофферсон мутными глазами, сквозь пелену высокого градуса отмечая, насколько же она была красивой, окунувшейся в безумие кровавого праздника ночи. Астрид увидела меня. Всего на секунду заострила внимание и наклонилась к уху Дженнифер, спрятанному за жёстким начесом розовых волос. Сандерсон гиперактивно закивала, растягивая губы в хищной клоунской улыбке и юркая глубоко в толпу, сливаясь с ними в безрассудном танце скользких рук и ног. А Астрид посмотрела на меня проникновенными, но такими же острыми глазами и пошла навстречу. Я не отворачивался, не закрывал глаза и даже не задерживал дыхание от напряжения. Потому что я его не чувствовал. Она села напротив, в наглую упираясь коленями в мои бёдра, и посмотрела прямо в глаза. Я увидел столько эмоции в её взгляде, но одновременно — ничего.       — В году есть всего один день, когда ты по закону можешь одеться как заправская проститутка, но ты выбрал это? — Астрид сделала особый акцент на слове «это», с напускным ироничным презрением оглядывая мой костюм.       — Заправская проститутка? — С усмешкой выдохнул я и опрокинул стопку какого-то алкоголя, — ты выглядишь как Кэрри Уайт в день лишения девственности.       — Вообще-то она никогда… — начала было Астрид, но заметив мой снисходительный прищур, закатила глаза, — а, всё ясно, уникум. Какая-то девчонка — вроде это была всё та же Сара Джонс — передала Хофферсон стакан с разбавленным виски. Та сначала удивлённо на неё подкосилась, а потом, вспомнив, в благодарность послала воздушный поцелуй. И снова повернулась ко мне. Я не выдержал её меткого взгляда, затрагивающего само осмысление моей жизни.       — Так кто ты? — Громко спросил я, перекрикивая музыку. Астрид по-лисьи улыбнулась одними глазами, как будто ждала именно этого вопроса. Перекинув ногу на ногу, случайно задевая меня и ненароком освобождая от ткани платья оголенное бедро, она едва наклонилась вперёд, произнося тихое:       — Я Алиса. Алиса в стране чудес. И опустошила стакан, запрокинув голову.