Мне семнадцать, тебе восемнадцать

Декабрь мчался. Меня крутило. Личные переживания отошли на второй план. Хезер маячила в коридорах, но настоятельно игнорировала меня, мое существование, мои взгляды. Я отчаянно пытался выйти на контакт, но она обрывала любые связи: заблокировала номер, не позволила говорить с мистером и миссис Ливандовски, ушла с общих курсов, перестала влиять на школьный совет. Хезер скрылась во тьме. Спряталась от меня и мира вокруг, и это непостижимым образом убивало. Но самым отвратительным, самым отвратительным, Боже правый, стало то, что на доли секунд в мои прожжённые интегралами мозги стала прокрадываться мысль, что никто в этом мире не идеален. Это была ложь. Хезер была идеальна. Но разве мог человек чистой души бросить меня в пучину совершенно одного? Нет. Сразу после этого я вдруг понял одну очень пагубную вещь. 28 декабря я вдруг очнулся и не захотел больше двигаться с места, потому что…

***

Лицо Астрид Хофферсон было красивым. Вытянутым, отстрым, чрезмерно манящим. В её мимике сочетались немыслимые эмоции: проженная жизнью блядь; увековеченная неведать откуда взявшимися страданиями дива; понимающая строение мира с ног до головы душа. Астрид улыбалась мне в лицо так, словно я был жертвой её сетей, её обманчивого мира грез, её глянцевой обложки. Но по правде говоря, все, что со мной проиходило в тот момент — это мое собственное решение. И общение с Астрид Орелией Хофферсон доказало мне, что человек, при всем его желании казаться независимым, а при неудачах обвиняющим друх личностей, делает только собственный жизненный выбор. Я вспоминаю события той ночи с натяжкой. Некоторой болью в сердце. Но я также отдаю себе полный отсчет в своих действия: семнадцатилетний я был полностью поглощен яростью и таящейся глубоко внутри болью. Обида на Хезер Ливандовски, её глупое желание отгородить всех вокруг от своих проблем, сделать жизнь каждого человека на земле лучше, привела меня в постель Астрид Орелии Хофферсон. Но перед этим…

***

Астрид всё время была под кайфом. Или искусно делала вид. Я не знаю, притворялась ли она, пока хохотала и клеила на мои щёки бумажные звёзды. У меня не было сил сопротивляться, Хофферсон скрутила по рукам и ногам сладким абсентом, а потом облила меня блёстками и своей паучьей улыбкой. Всё началось с фразы: «Мальчик, ты страдаешь, а я в предпраздничные недели исполняю роль тайного Санты. Приходи на выходных, отметим». Я спросил, что она собирается отмечать (перед этим лаконично отрезав острым «нет», но Астрид лишь повела бровью). Она сказала, что избавление от балласта. И я взвыл от ярости. Но пришёл. В доме семьи Хофферсон веяло холодком. Все форточки были плотно закрыты, но я снова почувствовал этот дикий дух Астрид. И хотя мне не впервой было находиться здесь, но только сейчас, спустя три месяца, я подметил детали: идеальная чистота; белые рамки фотографий; старый выключенный телевизор, стоящий не не столе, а двух табуретках; и чёрные пушистые ковры. А ещё несколько пьяных (и не очень, но я любил придираться) тел, раскиданных по комнатам, диванам и полам, издающих звонкий смех и гогот. Дженнифер встретила меня угрюмым пассивным взглядом, затягиваясь косяком. А потом расплылась в жгучей улыбке, распыляясь в холодных объятиях. Астрид появилась минутой позже. Я сидел на кухне и вёл дискуссию с Лидией Смит о падении уровня ВВП, когда Хофферсон обрушила на меня всё своё внимание.       — Мальчик, — голос был приторный. Я — слишком трезвый. — Ты решил явиться?       — Меня пригласили?       — Астрид, какого.?! — Взревела вбежавшая на кухню Дженнифер, как будто подслушивала, но Астрид вовремя заткнула ей рот своей ладонью, вдовесок аккуратно поцеловав в висок.       — Дженни, я человек добросердечный, а наш капитан явственно страдает, — Сандерсон укусила её ладонь, и Хофферсон зашипела, а потом засмеялась, пихая подругу в плечо.       — Хоффер, если он начнёт нудеть, выходные насмарку.       — Знаю, малыш, нам всего лишь надо напоить его водкой и бросить в канаву за северным мостом, доверься мне. Это были всего лишь вторые выходные декабря, когда я позволил Астрид Хофферсон схватить меня острыми пальцами за челюсть и опастно приблизиться к лицу. Я все еще сидел на месте, а она, опасно вызвыщаясь, стояла слишком близко и очень серьезно взглядывалась мне в душу. Я тяжело сглотнул, не смея оторвать взгляда. Что-то очень тяжелое, сродни железных цепей, поползло по рукам и ногам, когда наш зрительный контакт затянулся. Окружающий мир померк в непролазную черную дымку, а в её взгляде я вдруг увидел отражение собственных темных идей. Мне вдруг стало так не по себе, и Астрид, уловившая изменения за долю секунды, кровожадно усмехнулась.       — Ты такой жалкий и такой красивый, мальчик, — прошептала она мне на ухо, коснувшись языком мочки уха.

***

Зимний бал — традиционное мероприятие. Старшие классы собирают в украшенном актовом зале, незаметно льют в тазы в пуншем водку, в одиннадцать вечера разъезжаются по клубам и бесконечно громко кричат. Заливистый смех парней из команды я не забуду никогда, даже сейчас, вспоминая свой последний зимний бал, я не могу вспомнить ничего плохого. Плохое было. Оно неизменно преследовало меня и не оставляло ни на шаг, но я упрямо игнорировал себя, свою совесть, свои идеалы. И делал я это потому, что среди разношерстой толпы, ударных басов музыки и нескончаемого шума не промелькнул образ Хезер Ливандовски.       — Иккинг, привет, — моего плеча, как только я зашел в зал, коснулась тоненькая рука. Я обернулся. Растрепанная Джули стояла, поправляя очки и дергая себя за лямки розового платья с блестками. Оно выглядело дешево и нелепо на ней, как на кукле Барби из киоска за три доллара. Я одернул себя за мысль о том, что внутренне осудил человека за его вид. Стало даже больно.       — Привет, Джулс, ты что-то хотела?       — Я слышала, вы с Хезер расстались. Я тебя тут давно жду, думала, ты придешь пораньше, я просто хотела с тобой поговорить… Я хотела поддержать тебя, а то ты… Я ничего не имею в виду, просто ты был счастливее, когда всё было хорошо, а сейчас и не заходишь к нам почти. К нам. К нам — значит в классы актива школы, в кружки. К театралам, к зоо- и экоактивистам, к чирлидершам. И к литераторам…       — Боже, прости, это вообще не мое дело, я знаю, — Померкшая, Джули потерла рукой лоб, пытаясь найти взглядом точку в пространстве.       — Ты права. Это не твое дело. — Отрезал я, потому что только что потратил одну драгоценную минуту жизни на человека, который варварски решил у меня её украсть.       — Просто, если тебе вдруг понадобится с кем-то поговорить об этом… Ты можешь… Я… А впрочем, ладно, забудь. — Мне стало на мгновение жаль её, и мой взгляд смягчился. Я слегла улыбнулся и, аккуратно схватив Джулс за руку, чего она совершенно не ожидала, произнес:       — Спасибо, я буду иметь в виду. Ответная улыбка выглядела скорее вымучено. Но этого было достаточно, чтобы наш несуразный разговор подошел к концу. Правды ради, хочу сказать, что никогда больше в жизни я не говорил с Джуллианой Вагнер дольше, чем в этот самый момент. Как только я отвернулся, меня ударной волной встретил дух предпраздничного настроения. За всем этим безликип трепетом жизни, переживаний с Хезер и нервами с Астрид я на мгновение позабыл, что на календаре уже конец декабря, а это — моя последняя зима в стенах школы.       — А вот и красавчик! — Из ниоткуда завалился Рудольф. Все такой же улабающийся, счастливый, веселый и отдающийся каждому моменту жизни. Я бесконечно сильно завидовал этому человеку.

***

Астрид качнуло в сторону, она резко схватилась за перила, и глупая пьяная улыбка расцвела на лице. Я недолго посмотрел на неё туманными глазами, а потом протянул руку и крепко схватил за талию. Хофферсон не запротестовала и в ответ схватила меня за плечи. В этот самый момент нетрезвости, почему-то, на её лице проявились эмоции, которых я никогда прежде не замечал: легкость и радость, без примеси черной драмы и змеиного языка. Я не знаю, где мы оказались. В пунш подлили больше, чем пол литра водки. Декабрьский воздух колол кожу, но на улице парило что-то такое, запредельно красивое. Чёрное небо заволокло звездами. Или просто я и Астрид Орелия Хофферсон были в стельку, а идиллия сказочного вечера чудилась перед глазами из-за градуса в крови. В любом случае, спокойно спуститься по ступенькам главного входа клуба без помощи друг друга мне не представлялось возможным.       — Ас, где ты живёшь? — Кое-как произнес я. В голове — пустота, я не мог собраться воедино, как бы не старался.       — Ты был у меня дома! — Запротестовала она. — Но тебе сейчас там не место. — Астрид испустила подобие усмешки и с головы до ног оглядела меня: в чёрной тройке с растёгнутой рубашкой, растрепанными от танцев волосами и потерянной где-то бабочкой. Я выглядел жалко. По мнению Астрид — горячо. Хофферсон на непозволительные восемь секунд выпала из реальности, из сознания, пока пыталась внятно собрать непозволительные мысли в кучку. Не получилось. Наконец, она заговорила, острота тихих слов прорезаоа воздух: — Ты ебаный кошмар, мальчик. Ты ужасное сыкло, ты самый непринципиальный человек в моей жизни. Я беспричинно сильно рассмеялся. Ситуация смеха не предполагала, но я был мертвецки пьян, чтобы сдержаться.       — Я ненавижу тебя. — Улыбаясь, произнес я, едва ощутимо тыкая пальцев ей в грудь. — Ненавижу тебя, твою ебнутую на голову подружку. Воспоминания размывались. Я видел её острую улыбку, слышал её смех, умирал из-за её резкой интонации. Мы пошли, шатаясь из стороны в сторону. Внезапно мир вокруг сузился до одного только человека — кровожадной Астрид Орелии Хофферсон, в её золотом блестящем платье, едва прикрывавшем хоть что-то, стекающим по щекам отпечаткам туши и растрепанной головы. Астрид молчала. Впервые в жизни она не произносила ничего, что бы не туманило мне голову больше положенного. Я чувовал, как с каждой с секундой она становилась все больше поглощенной моментом, и ненавидел себя всё больше. Я чувствовал её запах. Я чувствовал едкое тепло её тела. Я чувствовал, как веселье мерной субстанцией расползается по её опьяненному разуму. Я впервые в жизни чувствовал её, как собственную родственную душу. Краем сознания я видел, как вслед за нами из-за ворот выбежали Дженнифер и какой-то баскетболитс. Кажется, это был Эрет Вереск. Кажется, они были обдолбанные, потому что Сандерсон весь вечер искала жертву. Они что-то кричали и неуклюже путались на ватных после танцев ногах, но ни я, ни Хофферсон не нашли сил обернуться. Потому что что-то двруг очень сильно заворожило друг в друге. Я еще помнил — школьная дискотека начала принимать странные обороты с самого первого аккорда. Как только перед выпускничками распахнулись двери спортивного зала, а первый бит резанул по ушам, что-то произошло. В сознании было только мгновение — посреди танцев я случайно вылавливаю взглядом Ас в толпе, она останавливается, нагло улыбается и целенаправленно идёт ко мне. Люди словно раступаюте перед ней. Куча разговоров, движушихся в ритме тел, кричащих на ухо одноклассниц. Периферия сливается в один большой всплеск, во радужно-черный взрыв фейерверков, в какофонию звуков и цвета, а в самом центре это безумия — Астрид Орелия Хофферсон, с растрепавшимися волосами, в коротком золотом платье и дурным отблеском черных огоньков в сизих глазах. Хезер там не было. И свет во тьме потух. Марбл-Хилз, золотой центр мира, любимый и цветущий даже зимой город, обаятельный и живой. Я поджилками чувствовал, как воздух вокруг нагревался и вибрировал. Воздух кружил голову. Воздух растворял проблемы в голове. Воздух кипятил кровь, и медленно сходил с ума, продолжая сжимать своей ладонью руку Астрид. Мы шли к ней домой, заплетающейся походкой и рваным шагом, наперебой со смехом и толчками друг друга в бок, направлялись в логово монстра. В черную мерцающую тьму. Перед моими глазами всё еще плыло, но кусочками я видела и кусты, и каменную кладку дорожки, и выцветшую желтую траву. В голове малькали обрывки нашего разговора на балконе, но все остатки внимания и разума были сосредоточены на Астрид — её длинных ногах, красивом остром и хриплом голосе и паучьих пальцах.       — Мальчик, мы пришли. — Астрид остановилась и неловко натянула платье пониже. Я заметил. Поднял на неё взгляд. Во тьме ситуэт Хофферсон размывало, а алкоголь делал из неё шарнирную куклу. Хофферсон расплылась в идиотской улыбке, словно пытаясь скрыть яд своих настоящих эмоций. Я подошел ближе. Мир вокруг расплылся. Чёрное небо опустилось, опасно взгромоздилось на хрупкие подростковые плечи. Мы и глазом и повели. Я остановился в опасной близости и нагло заглянул прямо в душу Астрид. Она снова улыбнулась — хотя на деле вышла очередная усмешка гиены — и в настрой закинула на мои плечи руки. Я замер. Я возненавидел себя.       — Ик, а тебе не кажется, что ты поступаешь как сука? — Коварно зашептала Астрид. — По жизни. Не знаешь, чего хочешь, кого хочешь. По ушам потекла острая злость.       — Ты будешь учить меня жизни? — Мой голос вдруг зазвучал так едко, так резко, так опаляюще по всем нервным окончаниям. Мне стало так смешно, что Астрид — это несносная девица, ничего обо мне не знающая, решила вставить своё слово. — Ты? Наглая, избалованная, тратящая свою жизнь на дешевое пойло и не имеющая нормального будущего?       — Не могу поверить, мальчик совсем перестал держать себя в руках. — Тихо и спокойно заговорила она, угрожающе глядя на меня из-под лба. Но я почувствовал. На долю секунды Астрид выронила контроль над ситуацией, а её голос дрогнул. — В тебе заговорили детские комплексы? Мамочка недолюбила? Меня пробило током. Рассудок мгновенно протрезвел, а по рукам пробежались искры огненной злости. Я схватил Астрид за плечи, схватил так сильно, что почувствовал, как её кости стиснулись, представил, какие отметины оставил на теле. Я угрожающе навис сверху, тяжело задышав от вдруг перехватившего дыхание чувства непомерной злости. Но Астрид… Астрид… Я не забуду этого взгляда никогда. Она посмотрела на меня в ответ, как грозная кошка, как монстр черной глубины. Она не отвела глаз, не закрыла их, она смотрела прямо мне в душу, будто готовясь вот-вот наброситься и выцарапать всё живое, что еще таилось во мне. Какой бы физической силой я не обладал, я вдруг понял, что это Хофферсон крепко держала меня за яйца, и от одного только её косого прищура я был готов сдаться.       — Сука. Какая же ты сука, Хофферсон. Бесчувственная блядь.       — Ну конечно, малыш, — она улыбнулась. — Это я виновата. Я виновата в том, что ты не смог совладать со своей розовой активисткой. Я виновата в том, что ты не способен выполняь поставленные перед тобой задачи. Я виновата, Иккинг Хеддок, что ты не можешь держать себя в руках. Её голос звучал как тячугий мёд, что медленно растекся по моему телу. Руки, сдерживающие Хофферсон на месте, вдруг ослабли, и я словно сделал шаг назад, смотря на неё во все глаза. На неё — из-за сумечерных огоньков кажущуюся черной ведьмой в ярком одении, с растрепанными волосами и красными довольными глазами. Иккинг Хеддок. Сказала она впервые в жизни.       — И конечно же, — Астрид снова заговорила, оголяя ряд белых зубов, — я виновата в том, что ты не можешь сдержать свои животные желания, не можешь быть верным даме своего серцда. Поэтому ты привел меня сюда. Ко мне домой. Глубокой ночью, когда мои родители на смене, а мы оба знаем, чем всё закончится. В ушах зазвенело, как будто рядом разбилось стекло и миллион осколков начать сыпаться на холодный асфальт. Хофферсон была пьяна, она была ужасно пьяна, но даже в таком настроении она четко уловила мой настрой и отзеркалила. Она относилась ко мне, как к своей маленькой игрушке, как к мухе в паутине, оставленной на десерт. Она выделила меня в толпе, обрушила на меня груз своего внимания. Боже, как же я хотел, чтобы именно так оно и было. Как же я мечтал о том, что это Астрид была во всем виновата. Что это она выбрала меня своей жертвой, она была кукловодом и она была причиной всех моих проблем. На самом же деле… Виноват был я. Я, обративший на белобрысую стерву слишком много внимания. Я, увидевший в ней всё те чувства и эмоции, которых так не хватало при жизни. И я вдруг понял всё: её манерное поведение, её резкие эмоции, её чувство такта и её одержимость брать верх над другими людьми — всё это было светом, на который я, глупый мотылек, попался. Я ненавидел Астрид Хофферсон так же сильно, как и обожал.       — Ну же, Иккинг, в чём дело? — Астрид аккуратно коснулась моего плеча. Почти нежно. Я продолжал молчать, ведя тяжелый муторный диалог с самим собой. Легкий вечер омрачился моими холодными изумрудными глазками, Ас снова повело и она повернула голову, выкрадывая мой взгляд обратно. - Пустые обвинения закончились? Я еще очень пьяна, поэтому мы можем перейти к главной части?        — Хезер никогда об этом не узнает. Я сдался. Она улыбнулась. Широко и кровожадно.       — Об этом будешь знать ты и медленно сгорать от чувства стыда. Я поцеловал её. И тонкие блестящие губы Хофферсон с готовностью ответили на поцелуй. Она попыталась взять контроль, юркий язык столкнулся с моим, она издала тихий всхлип и я отстранился на мгновение. В моих глазах, наверное, снова заблестела злость и рвущие сердце и разум чувства, а мои руки оказались на её остром подбородке. И я притянул её к себе снова, и больше Астрид не рыпалась, она по-лисьи улыбнулась в мои губы, прижимаясь всем телом ближе. Голос совести притупился. Что было дальше — я помнил мутно смутно. Пунш плескался в ушах, сердце разрывало грудную клетку. Я закрыл за нами дверь, и чернота поглотила нас обоих. Это должен был быть классический исход. Впопыхах стягивать с Астрид платье, не прекращая целовать, проникая языком всё глубже. Чувствовать горячие руки на своём теле: на плечая и шее. Быть настолько пьяным, чтобы позволить себе почти разрывать белье, до синяков целовать и закусывать чужие ключицы, прикасаясь к каждому открывающемуся дюйму горячей кожи. Не понимать, как мы оказались в её комнате, почему её родителей нет дома. Хотеть быть с ней настолько близко, насколько это было возможно. Хотеть. Хотеть. Это должен был быть классический исход. Это он и был.