Гений под маской

«Кровь не испаряется под солнцем лжи и не смывается дождем времени. Если загнать зверя в угол, его кровь станет океаном, в котором однажды утонут его палачи».

— Из расшифрованных страниц дневника Узумаки

До рассвета оставалось несколько часов — то самое глухое, бездонное время, когда ночь особенно темна и вымораживает душу. В поместье Учиха стояла тяжелая, гнетущая тишина. Казалось, весь квартал затаил дыхание, переваривая яд вчерашнего собрания. Итачи сидел на татами в своей комнате, в идеальном порядке раскладывая снаряжение. Сюрикены, кунаи, мотки тончайшей стальной лески, стопки взрывных печатей. Его движения были механическими, выверенными до миллиметра. Лицо ничего не выражало. Но под рукавами темной водолазки мышцы были напряжены так, что сводило судорогой, а ногти впивались в ладони до полумесяцев крови. Рядом лежала фарфоровая маска АНБУ с клювом ворона — гладкая, пустая и безэмоциональная. Точная копия того лица, которое он теперь был вынужден носить перед своей семьей. Стук раздвижной двери сёдзи был едва слышным. Шорох ткани. Тихие шаги босых ног по дереву. Итачи замер, даже не повернув головы. Он знал, кто там стоит. Знал по легкому, сбивчивому дыханию, по запаху мыла с экстрактом ромашки, и по этой теплой, еще такой хрупкой детской чакре, которая всегда тянулась к нему, словно подсолнух к солнцу. Саске стоял в дверном проеме в мятой пижаме, нервно теребя край рукава. Восьмилетний мальчик выглядел невыносимо маленьким и потерянным в густых тенях большого, холодного дома. — Нии-сан... — тихо позвал Саске. В этом сдавленном шепоте смешались обида, детский страх и отчаянная, болезненная потребность в старшем брате. — Ты уходишь на миссию? Итачи заставил свои пальцы не дрожать, аккуратно убирая последний свиток в подсумок. — Да. Долгая разведка. Саске сделал неуверенный шаг в комнату. Пол скрипнул. — Отец вчера вернулся посреди ночи. Он… он был в ярости. Он разбил сёдзи в кабинете. Мама плакала на кухне, я слышал. А утром Яширо-сан кричал во дворе, что ты... что ты предал семью. Мальчик сглотнул, его голос сорвался на жалкий писк. — Нии-сан... что ты сказал им на собрании? Скажи, что это неправда. Скажи, что они врут! Внутри Итачи в этот момент рушились миры. Тот старший брат, которым он был на самом деле, отчаянно рвался наружу. Хотелось отбросить кунаи, броситься к Саске, упасть перед ним на колени, прижать это маленькое, дрожащее тело к груди и спрятать его от всего ужаса, который их окружает. Хотелось прошептать в макушку: «Я люблю тебя больше жизни. Я делаю это, чтобы ты мог дышать. Чтобы деревня не пришла за тобой с окровавленными клинками, пока ты спишь». Но перед его мысленным взором возникло изувеченное тело Шисуи на футоне. И холодный, просчитывающий каждый шаг взгляд Данзо. Если Саске будет тянуться к Итачи, если клан будет думать, что они всё еще близки — Саске станет мишенью. Радикалы используют младшего брата как заложника. «Заставь его отдалиться. Разбей его сердце сейчас, чтобы оно билось завтра. Дай ему цель ненавидеть тебя, а не Коноху». Итачи зажмурился на долю секунды, убивая в себе брата. Когда он повернулся к Саске, его лицо было высечено из могильного камня. В черных глазах плескалась лишь ледяная, черная пустота. — Я сказал им правду, Саске, — голос Итачи прозвучал ровно, как лязг затвора. Каждое слово было кунаем, который он методично вгонял в свою собственную грудь. — Я сказал, что мне невыносимо скучно смотреть на их возню. Они зациклены на своем клане, на своей смешной гордости. Это делает их слепыми. И слабыми. Саске отшатнулся, словно Итачи ударил его наотмашь. Его большие глаза наполнились ужасом и отрицанием. — Слабыми?! Но ведь это наша семья! Клан Учиха! Они... они гордятся тобой! Я горжусь тобой! Почему ты так говоришь?! — Ваши надежды, как и ваша гордость — это лишь жалкая попытка спрятаться за моей силой, — жестоко, чеканя каждый слог, отрезал Итачи. — Вы все тянете меня на дно. Вы — балласт в этой узкой клетке. И ты тоже, Саске. В глазах мальчика закипели слезы. Они покатились по щекам, но он даже не попытался их вытереть. Саске сжал маленькие кулаки так сильно, что побелели костяшки. Гнев — чистый, обжигающий гнев Учихи, рожденный из растоптанной любви — начал подниматься в его груди. — Замолчи! — сорвавшись на крик, выпалил мальчик. — Замолчи, Итачи! Потренируйся со мной прямо сейчас! Я докажу тебе... Я докажу, что я не балласт! Я научился новому трюку с сюрикенами, который ты показывал в прошлом месяце! Я смогу, я покажу тебе... Саске рванулся вперед, инстинктивно пытаясь схватить брата за руку. Он хотел удержать его, физически заставить остаться. Вернуть того человека, который носил его на спине и улыбался ему одному. Итачи мог легко уклониться. Мог оттолкнуть его потоком чакры. Но вместо этого он позволил Саске приблизиться. На мгновение рука Итачи дрогнула, инстинктивно поднимаясь для объятия. Он почувствовал запах ромашки и детских слез. Душа взвыла от боли. Нечеловеческим усилием воли Итачи остановил свою руку на полпути. Он выпрямил указательный и средний пальцы, направляя их ко лбу подбегающего младшего брата. Тюк. Этот жест был мягким, почти невесомым, но он остановил Саске лучше бетонной стены. В этом легком прикосновении было всё: вся неизмеримая нежность, которую Итачи больше никогда не сможет облечь в слова, и та чудовищная, непреодолимая пропасть, которую он должен был вырыть между ними. — Прости, Саске, — тихо произнес Итачи. Его голос предал его. Сталь исчезла, и на её месте зазвучала глухая, рваная мольба, понятная лишь ему самому. — В следующий раз. Саске замер, тяжело дыша. Он поднял руку, касаясь своего лба в том месте, где его ударили пальцы брата. Тепло Итачи всё еще жгло кожу, словно клеймо. Мальчик поднял заплаканные глаза, ища ответы, ища хоть каплю прежней любви, но Итачи уже отвернулся, скрывая лицо. Старший брат надел фарфоровую маску ворона, пряча за ней глаза, в которых неконтролируемо закипали обжигающие слезы. Больше он не сказал ни слова. Лишь тихо, как отрезав часть жизни, стукнула дверь. Тень лучшего шиноби Конохи растворилась в предрассветном тумане. Саске остался стоять посреди пустой, выхолощенной комнаты. Его била мелкая дрожь. Вчерашний фарс неудачника Наруто, утренний холод идеального брата... Мир, который он знал, разваливался на куски. И единственное, что в нем оставалось настоящим — это гнев, горячим узлом сворачивающийся в желудке. Гнев, который Итачи так бережно, своими собственными руками посеял, чтобы он пророс и однажды сделал Саске достаточно сильным, чтобы выжить. И отомстить.

***

Дождь в Стране Травы не шел — он висел в воздухе тяжелой, ледяной взвесью. Деревня, Скрытая в Траве, всегда славилась своей изворотливостью и умением выживать в войнах между великими нациями. Но Итачи знал: там, где есть изворотливость, всегда прячутся самые грязные, гниющие секреты. Ворон Конохи бесшумной тенью скользнул по мокрой черепице. Его фарфоровая маска тускло блестела от влаги. Прошло три дня с тех пор, как он покинул дом. Три дня он методично загонял боль от прощания с братом на самые задворки сознания, превратившись в идеальный, выхолощенный инструмент разведки. Цель его миссии находилась прямо под ним — секретный военный госпиталь, глубоко вбуренный в скальную породу. Данзо утверждал, что здесь хранится «живой чудо-артефакт», способный мгновенно регенерировать ткани шиноби. Задачей Итачи было найти его, оценить мощь и, по возможности, уничтожить. Итачи активировал Шаринган. Мир погрузился в кроваво-синие тона. Охрана была серьезной: барьер обнаружения на основе земляной чакры и десяток сенсоров. Для гения АНБУ это была лишь математическая задача. Короткое гендзюцу для дозорного, шаг в слепую зону барьера, бесшумное скольжение по ржавой вентиляционной шахте. Он спускался всё глубже. Запах сырости сменился резким медицинским ароматом: хлор, спирт, жженая полынь. Но под этим искусственным слоем стерильности Шаринган и обоняние Итачи улавливали другой, тошнотворный дух. Густой, железистый запах запекшейся крови, некроза тканей и едкого пота, рожденного от непрекращающейся агонии. В самом низу, за бронированной дверью, пульсировала чакра. Она была огромной, но... рваной. Словно кровоточащее солнце, от которого заживо отрывали куски. Итачи применил иллюзию пустого коридора на патрульных и бесшумно вскрыл замок. Он ожидал увидеть древний свиток. Демона в кристалле. Но когда дверь поддалась, ледяной профессионализм Итачи дал трещину. Томоэ в его глазах бешено закрутились от неконтролируемого шока. В центре камеры, залитой резким белым светом хирургических ламп, стоял металлический стол. К нему толстыми кожаными ремнями была намертво прикована женщина. Она была похожа на освежеванный кусок мяса. Её некогда огненно-красные волосы потускнели, слиплись от крови и рвоты. Кожа... у неё почти не осталось неповрежденной кожи. Руки, шея, ключицы, бедра — всё было покрыто чудовищным месивом из наслоенных друг на друга шрамов. Одни укусы были старыми, затянувшимися уродливыми келоидными рубцами. Другие — свежими, воспаленными, с сочащейся из них желчной сукровицей. Местами мясо было вырвано так глубоко, что в свете ламп белела кость. Женщина была жива. Её грудная клетка судорожно вздымалась. Двое ирьенинов Кусагакуре, в перепачканных бурым фартуках, стояли над ней. Один из них, с глубокой рубленой раной на плече, тяжело дышал. — Давай, — скомандовал второй, грубо запрокидывая голову женщины и обнажая её изжеванную, покрытую синяками шею. — Она еще теплая. Держи её, чтобы не дергалась. Раненый шиноби наклонился. Итачи слышал каждый звук. Он слышал влажный, тошнотворный хруст, когда зубы ирьенина пробили истонченную кожу женщины на ключице и глубоко вонзились в живую мышцу. Женщина выгнулась дугой с такой силой, что кожаные ремни заскрипели. Из её горла вырвался не крик — её связки давно были сорваны, — а жуткий, булькающий хрип, полный кровавой пены. Из-под челюстей шиноби брызнула кровь, смешанная со слепяще-яркой, зеленоватой чакрой. Шаринган Итачи видел, как жизненная сила женщины буквально высасывается через этот укус, перетекая в тело ублюдка. На глазах АНБУ рваная рана на плече ирьенина начала стремительно затягиваться, сращивая мясо и кожу, в то время как тело женщины иссыхало, превращаясь в мумию. — Хорошо идет, — довольно промычал шиноби сквозь зубы, не отрываясь от кровоточащей ключицы, как паразит. По его подбородку стекала густая, темная кровь Узумаки. В углу палаты, куда не доставал свет ламп, раздался тихий, сдавленный всхлип. Итачи скосил глаза. Там, в тесной железной клетке, сидела маленькая девочка лет восьми. Её красные волосы ярко выделялись на фоне грязной больничной рубашки, пропитанной чужой и её собственной кровью. Она забилась в угол, обхватив колени руками. Девочка смотрела на то, как заживо поедают её мать, и её колотило от первобытного ужаса. Чтобы не закричать, она до мяса прокусила собственное предплечье. На её маленьких руках Итачи с ужасом заметил несколько свежих, еще маленьких следов от зубов. Её уже начали «пробовать». Мозаика в голове сложилась с оглушительным звоном. Узумаки. «Артефакт» — это живые люди. Семья Наруто, которую Кусагакуре превратила в скот, в одноразовые аптечки для своих солдат. Медик наконец оторвался от шеи женщины с мерзким чавкающим звуком. Он вытер окровавленный рот тыльной стороной ладони. — Всё, — он сплюнул сгусток крови на пол. — Резерв пуст. Пульс падает. До завтра она не дотянет. Вызывай утилизаторов, пусть бросят тушу в печь. Второй ирьенин брезгливо вытер руки полотенцем и повернулся к клетке. — Жаль. Удобная была сука. Ладно, открывай загон. Пора вскрывать новый резерв. Услышав это, девочка в клетке затряслась так сильно, что зазвенели прутья. Она вжалась в стену, её глаза расширились, полные слез и абсолютной безнадежности. Итачи инстинктивно подался вперед. Пальцы в перчатке с такой силой сжали рукоять куная, что острые края гарды прорезали кожу на его собственной ладони. Кровь Учихи капнула на дно вентиляционной шахты. Одно движение — и головы этих двоих покатятся по кафелю. Одна секунда. Но аналитический мозг, вышколенный Шисуи, ударил по тормозам с жестокостью палача. «Думай! Ты глубоко на вражеской территории. Убьешь их — поднимешь тревогу. Сенсоры зафиксируют смерть. Весь госпиталь будет здесь через минуту. Ты не сможешь прорваться с истеричной, раненой девчонкой на руках сквозь армию Скрытой Травы. А даже если сможешь... Данзо. Как только ты принесешь её в Коноху, Корень заберет её в свои подвалы. Она просто сменит одну пыточную на другую». Итачи дышал медленно, загоняя свою ярость в стальную клетку логики. Внезапно женщина на столе слабо дернулась. Её глаза, уже затянутые предсмертной пеленой, медленно повернулись к решетке вентиляции. В кромешной тьме за прутьями горели два алых огонька Шарингана. Женщина не испугалась знаменитых глаз Конохи. Она смотрела прямо на Итачи. Кровь пузырилась на её разорванных губах. Итачи увидел в её мутном взгляде всё: ад, через который она прошла, боль, которую она вынесла, чтобы её дочь прожила хотя бы на день дольше. И безмолвную мольбу матери, пронзающую любую иллюзию. «Не забирай меня. Я уже мертва. Запомни её лицо. И вернись за ней. Умоляю...» Она не просила пощады у богов. Она просила демона во тьме спасти её ребенка. Итачи, не отрывая взгляда от умирающей, медленно, едва заметно кивнул. «Я клянусь». Женщина издала последний, клокочущий выдох. Её грудь опала. Огромная, растерзанная чакра Узумаки вспыхнула в последний раз и навсегда погасла. Мониторы вокруг стола завизжали непрерывным, режущим слух писком. — Черт, подохла прямо сейчас! — выругался первый медик, пиная стол ногой. — Отбой с девчонкой. Мать сдохла, её остаточный резерв сейчас перестраивает каналы мелкой. Пусть отлежится пару дней, иначе сдохнет от шока при первом же укусе. Займемся ею на следующей неделе. Итачи медленно отступил в глубь шахты. Каждое движение давалось ему так, словно он продирался сквозь битое стекло. Он оставлял маленькую девочку в этом аду. Этот выбор — оставить её сейчас, чтобы спасти позже — оставит на его душе шрам куда более уродливый, чем те, что покрывали тело её матери. Но теперь у него была информация. Информация, которая взорвет мир одного оранжевого мальчика в Конохе и станет катализатором бури. «Артефакт» найден. Его зовут Карин. И за ней придут те, кто умеет прятать свои клинки. Ночь за окном госпиталя разразилась оглушительным раскатом грома, поглотившим звук удаляющихся шагов ворона.

***

Тьма подземелий Корня была гуще и холоднее, чем в храме Учиха. Здесь не было ярости или страсти — только стерильный, машинный расчет. Шимура Данзо сидел в своем кресле, опираясь подбородком на сплетенные пальцы. Перед ним на одном колене замер оперативник в маске безликого демона. — Объект «Ворон» пересек границу Страны Травы, Данзо-сама, — механическим голосом доложил АНБУ. — В квартале Учиха зафиксирована аномальная тишина. По нашим данным, Итачи публично отрекся от планов радикалов. Фугаку потерял контроль над ситуацией. Единственный видимый глаз Данзо удовлетворенно сузился. «Идеально. Шах и мат, Фугаку. Твой гениальный сын оказался слишком умен, чтобы умереть ради твоей гордости». — Ворон пробудет в Кусагакуре минимум три недели, — медленно произнес Данзо, постукивая тростью по каменному полу. — Пока его тень не закрывает Коноху, у нас есть окно возможностей. Джинчурики. В последнее время Учихи слишком часто крутились неподалеку от него. Отправь за мальчишкой наблюдателя. Негласного. — Прикажете спровоцировать выброс чакры Лиса? — Нет. Просто... создайте дискомфорт, — холодно распорядился старик. — Дышите ему в затылок. Посмотрим, насколько прочна психика этого идиота, когда он чувствует взгляд хищника. Если он сломается, мы заберем его в Корень под предлогом защиты деревни.

***

В это же время на другом конце Конохи, в залитом послеобеденным солнцем внутреннем дворе клана Хьюга, раздавались сухие, хлесткие удары. Девятилетний Неджи раз за разом бил открытыми ладонями по деревянному манекену. Его движения были быстрыми, но в них появилось нечто чужеродное. Текучесть. Мягкий Кулак Хьюга требовал жесткой, идеальной геометрии — прямые линии, абсолютная фиксация. Но тело Неджи, тренируемое Шисуи и Итачи, инстинктивно искало обходные пути, перетекая из удара в уклонение с пугающей, змеиной грацией. — Твоя стойка нарушена, Неджи. Мальчик замер, едва не пропустив удар манекена. У края татами, сложив руки в широких рукавах традиционного кимоно, стоял Хиаши Хьюга — глава клана. Его Бьякуган не был активирован, но взгляд был тяжелым, как гранитная плита. — Твои движения... — Хиаши медленно подошел ближе. — В них нет чистоты нашего стиля. Ты смещаешь центр тяжести слишком низко. Где ты этому научился? Внутри Неджи всё оборвалось. Кровь застучала в висках. Если глава клана заподозрит, что его тренирует кто-то извне, тем более Учиха — это будет конец. Печать Птицы в Клетке на его лбу словно обожгла кожу фантомной болью. «Лги. Лги так, чтобы это льстило его высокомерию», — всплыл в памяти голос слепого стратега. Неджи медленно опустил руки, развернулся и низко, почтительно поклонился. Когда он поднял голову, его лицо исказила идеально сыгранная гримаса горькой, бессильной злобы. — Простите меня, Хиаши-сама, — тихо, сквозь стиснутые зубы произнес мальчик. — Моя стойка нарушена, потому что я слаб. Я пытался найти способ бить быстрее, вкладывая в удар не только чакру, но и вес тела. Я... я просто пытаюсь компенсировать то, чего лишена Побочная ветвь. Пытаюсь стать сильнее, чтобы оправдать свое существование. Хиаши долго смотрел на племянника. Гнев в глазах мальчика был настоящим — Неджи действительно ненавидел свою судьбу, просто Хиаши не знал, насколько сильно. Глава клана увидел именно то, что хотел увидеть: отчаявшегося раба, который от бессилия ломает идеальную форму в слепой попытке стать лучше. — Глупость, — холодно констатировал Хиаши, разворачиваясь. — Совершенство Мягкого Кулака не терпит импровизаций дилетантов. Вернись к базовым ката. И не позорь память своего отца. Когда Хиаши скрылся за раздвижными дверями, Неджи позволил себе выдохнуть. Его руки мелко дрожали. Он виртуозно прошел по краю пропасти, но эта ложь вытягивала из него душу.

***

Ночь опустилась на Полигон №0 душным покрывалом. Наруто ввалился в бетонный зал, тяжело привалившись к стене. Он выглядел ужасно. Его оранжевая куртка была измазана в грязи, на щеке красовалась ссадина. Весь день он чувствовал спиной чужой, колючий взгляд. АНБУ Корня не скрывался — он давил аурой, заставляя инстинкты Наруто вопить об опасности. Чтобы не выдать себя, мальчику пришлось отыграть роль абсолютного, отвратительного животного. Он специально «случайно» упал в помойную яму. Он ел испорченный рамен на спор с Кибой, чтобы его стошнило прямо на улице. Он вел себя настолько мерзко и тупо, что даже бесстрастный оперативник Корня к вечеру не выдержал этого зрелища и отступил, брезгливо пометив в отчете: «Объект нестабилен, но представляет угрозу только для собственной гигиены». Но это стоило Наруто колоссальных нервных усилий. Его трясло от унижения. Он поднял глаза и увидел Неджи. Хьюга стоял в центре зала, сняв куртку. Его костяшки были стерты в кровь о каменные колонны. Взгляд белых глаз был пугающе темным. Без Итачи — их невидимого щита — мир взрослых внезапно навалился на них всей своей тяжестью. Данзо, Хиаши... они были повсюду. Слов не потребовалось. Наруто молча оттолкнулся от стены, сбросил грязную оранжевую куртку и рванулся вперед. Неджи встретил его жестким блоком. Это не было тренировкой. Это была драка двух загнанных в угол зверей. Они не использовали ниндзюцу или смертельные техники — только сырое, тяжелое тайдзюцу. Наруто ударил с разворота — Неджи перехватил его ногу и швырнул на бетон. Наруто мгновенно сгруппировался, пружиной метнувшись обратно и впечатав кулак в скулу гения Хьюга. Неджи отшатнулся, сплюнул кровь и ответил серией безжалостных, быстрых ударов по корпусу, не используя чакру, чтобы не повредить органы, но оставляя глубокие синяки. В этом молчаливом, жестоком танце в полутьме они вымещали всю ту боль, которую не могли показать миру. Удары стирали унижение Наруто. Боль притупляла ненависть Неджи к Печати на лбу. Они били друг друга, потому что только здесь, в этом подвале, они могли быть настоящими. Спустя десять минут непрерывной рубки они оба рухнули на холодный бетон, тяжело хватая ртом воздух. Оба в синяках, разбитые, но странно успокоившиеся. Наруто лежал на спине, глядя в темный потолок. Его грудь тяжело вздымалась. — Итачи-сан... — хрипло выдохнул блондин. — Как он это делает? Как он терпит это каждый день? Неджи, лежащий в паре метров от него, вытер разбитую губу тыльной стороной ладони. — У него нет выбора, — тихо ответил Хьюга. — Как и у нас. Они замолчали, слушая лишь свое дыхание и капли воды, падающие с потолка. Напряжение спало. Маски, треснувшие за сегодняшний день, были стянуты обратно, укрепленные болью. Внезапно в тишине подземелья раздался сухой шелест крыльев. Сквозь вентиляционную шахту, сложив крылья, камнем упал крупный черный ворон. Он бесшумно приземлился на обломок колонны рядом с мальчиками. В его клюве был зажат маленький, туго свернутый свиток, испачканный в чем-то темном. Наруто и Неджи мгновенно сели, забыв об усталости. Ворон от Итачи. Из Страны Травы. Птица сидела на обломке бетонной колонны, неестественно неподвижный, как изваяние из черного стекла. В тусклом свете Полигона №0 его перья отливали маслянистым блеском. В клюве птицы был зажат крошечный свиток, размером не больше мизинца, туго перевязанный черной нитью. Наруто и Неджи, забыв о ссадинах и боли в стертых костяшках, медленно поднялись с пола. Блондин протянул руку. Ворон послушно разжал клюв, уронив послание на грязную ладонь мальчика, каркнул один раз — глухо, словно простуженно — и мгновенно растворился в облаке черного дыма. Наруто поднес свиток ближе к лицу. — Он пахнет... железом, — тихо произнес мальчик, и его голубые глаза опасно сузились. — Это кровь. Неджи активировал Бьякуган. Венки вокруг его глаз вздулись, когда он просканировал предмет. — Внутри нет взрывной печати или жучков-шпионов. Но текст написан чакрой. Очень плотной, спрессованной чакрой Итачи. Нам нужно к Шисуи-сану. Немедленно. Пробраться в убежище без Итачи было сложнее, но за эти два года мальчики многому научились. Неджи шел впереди, используя Бьякуган как абсолютный радар, прокладывая маршрут через слепые зоны патрулей АНБУ. Наруто следовал за ним, применяя техники подавления звука, которые вбивал в него Шисуи. Они двигались, как две тени, скользящие по дну ночного океана. Когда они оказались в карстовой пещере, воздух, прогретый жаровней, показался им удушливым. Шисуи сидел на своем футоне в той же позе, в которой они оставили его несколько дней назад. Его глаза были закрыты, руки покоились на коленях. Но как только мальчики переступили порог барьера, слепой стратег поднял голову. — Вы дышите так, словно за вами гналась вся деревня, — его голос был спокойным, но в нем проскользнула стальная нотка. — И от вас пахнет кровью Итачи. — Ворон принес это, Ши-ни-сан, — Наруто опустился на колени у футона и бережно вложил крошечный свиток в искалеченные, забинтованные руки Учихи. Шисуи медленно провел подушечкой большого пальца по бумаге. В его теле почти не было активной чакры, но чувствительность нервных окончаний оставалась феноменальной. Он не читал текст глазами — он «считывал» его через микроскопические колебания засохшей кровавой чакры Итачи. В пещере повисла мертвая тишина. Было слышно только, как трещат угли в жаровне. По мере того, как Шисуи «читал» послание, температура в пещере, казалось, начала падать. Лицо гения клана Учиха — всегда расслабленное, всегда украшенное легкой, ироничной полуулыбкой — превращалось в застывшую маску абсолютной, ледяной ярости. Неджи непроизвольно сделал шаг назад. Жажда крови, исходящая от прикованного к постели инвалида, была настолько плотной, что дышать стало физически больно. — Ши-ни-сан?.. — неуверенно позвал Наруто, чувствуя, как внутри него начинает ворочаться Кьюби, реагируя на чужую агрессию. Шисуи открыл глаза. Легендарный Шаринган не вращался, он горел ровным, жутким багровым светом. — Итачи нашел то, что искал Данзо в Кусагакуре, — голос Шисуи звучал надтреснуто, словно он говорил через силу. — Это не древний свиток. И не демоническое оружие. Это живые люди. Шисуи перевел взгляд на Наруто. В этом взгляде было столько тяжести и боли, что мальчик инстинктивно сжался. — Данзо искал «артефакт», способный мгновенно заживлять раны. Оказалось, что Скрытая Трава держит в подземельях секретного госпиталя пленных. Людей с феноменальной жизненной силой. Их не лечат. Их заставляют отдавать чакру, буквально отгрызая от них куски мяса. Наруто непонимающе нахмурился. — Как... отгрызая? Вы имеете в виду метафору? — Я имею в виду зубы, пробивающие кожу и высасывающие жизнь, Наруто, — жестоко, без прикрас ответил Шисуи. — Итачи пишет, что видел женщину на столе. Её красные волосы поседели. На ней не было живого места от шрамов и гниющих укусов. Ирьенины Травы пили её чакру, пока она не умерла прямо на глазах у Итачи. Неджи побледнел. Даже для шиноби, привыкшего к жестокости, каннибализм ради лечения выходил за рамки понимания. — Но это еще не всё, — Шисуи неотрывно смотрел на Наруто. — У этой женщины есть дочь. Ей восемь лет. Как тебе. И теперь, когда мать мертва, Кусагакуре готовится сделать новой «аптечкой» её. Девочку зовут Карин. Карин... Узумаки. Мир Наруто остановился. Звук трещащих углей исчез. Запах лечебных трав пропал. Осталось только одно слово, повисшее в воздухе раскаленным клеймом. Узумаки. Всю свою жизнь Наруто считал себя ошибкой. Демоном, который появился из ниоткуда. Никому не нужным сиротой без прошлого, без корней, без права на фамилию, которую он носил как пустой звук. Старик Третий всегда говорил, что его родители погибли во время нападения Лиса, и больше не осталось никого. Никого. — Узу... маки? — одними губами прошептал Наруто. — Твоя кровь, Наруто, — тихо подтвердил Шисуи. — Твой клан не вымер. Они разбросаны по миру. И прямо сейчас твою сестру по крови держат в клетке, как скот на убой. Наруто медленно опустил голову, уставившись на свои собственные, покрытые ссадинами руки. Внутри него, в самой глубокой тьме печати Восьми Триграмм, открылись гигантские красные глаза. Девятихвостый Лис, всегда пытавшийся отравить разум мальчика слепой, разрушительной яростью, внезапно замер. Ярость, которая сейчас поднималась в душе Наруто, была настолько черной, холодной и абсолютной, что сам демон отступил, удивленный мощью этой человеческой ненависти. Кожа Наруто начала покрываться тонкими, едва заметными красными трещинами. Воздух вокруг него исказился от плотности чакры. — Наруто, — голос Неджи дрогнул, когда он увидел через Бьякуган, как красная чакра Лиса начинает идеально, без сопротивления, смешиваться с собственной синей чакрой Узумаки. — Успокойся. Твои каналы горят. Наруто не ответил. Он медленно поднял голову. Его голубые глаза потемнели, превратившись в два куска колотого льда. В них не было слез. Не было детской истерики или желания кричать. Там была лишь пугающая, взрослая пустота. Точно такая же пустота, которую Саске видел в глазах Итачи. — Значит, моя маска... — голос Наруто звучал абсолютно ровно, но от этого тона кровь стыла в жилах. — Вся эта клоунада, краски, дурацкие крики. Я делал это, чтобы выжить самому. Чтобы Старик Хокаге смотрел на меня и видел идиота. Чтобы Данзо считал меня безопасным мусором. Я прятался. Он поднялся с колен. Оранжевая куртка, перепачканная в грязи, теперь казалась не нелепым костюмом, а тюремной робой. — Больше не стану, Ши-ни-сан, — Наруто посмотрел прямо в багровый Шаринган стратега. — Я не буду просто выживать. Я убью их. Я вырежу этот госпиталь. Я сожгу Скрытую Траву дотла, если придется. Я вытащу её оттуда. Шисуи не отвел взгляда. Он смотрел на восьмилетнего мальчика, который в одну секунду перестал быть ребенком. — И как ты это сделаешь? — холодно спросил Шисуи. — Побежишь к границе с кунаем наперевес? Армия Кусагакуре разорвет тебя на куски, а Корень перехватит еще на выходе из Конохи. Гнев — это дешевое топливо, Наруто. Оно сжигает тебя самого быстрее, чем врага. — Тогда научите меня, — отрезал Наруто. Ни капли сомнения. Ни шага назад. — Вы сказали, что Итачи — клинок. Неджи — щит. А кто тогда я? На губах изувеченного Учихи медленно, словно прорезая камень, появилась страшная, лишенная всякого света улыбка. Он ждал этого момента. Он надеялся на него и боялся его одновременно. — Ты — чума, Наруто, — прошептал Шисуи. — Клинок можно сломать. Щит можно пробить. Но когда враг понимает, что заражен, он уже гниет изнутри. Твоя маска идиота — это твой главный яд. Ты будешь отравлять Коноху своей глупостью, пока не станешь достаточно сильным, чтобы раздавить их. Ты станешь самым сильным, самым непредсказуемым монстром в этой деревне. Шисуи протянул забинтованную руку вперед. — Мы вытащим твою сестру. Мы превратим это уравнение в смертельный приговор для Кусагакуре. Но ты должен поклясться мне, Узумаки. Ты не снимешь маску, пока я не дам команду. Ты будешь улыбаться им в лицо, пока не вонзишь кунай им в позвоночник. Наруто шагнул вперед и крепко сжал искалеченную ладонь своего учителя. Кровь с его сбитых костяшек смешалась с бинтами Учихи. — Клянусь. В ту ночь в тайной карстовой пещере Конохи Оранжевый Клоун окончательно умер. И на его месте родился тот, кто однажды заставит весь мир шиноби захлебнуться в собственной лжи.

***

Над Конохой занимался рассвет — ленивый, нежно-розовый, обещающий теплый весенний день. Деревня просыпалась под мирный звон колокольчиков и запах свежего хлеба из пекарен. Хирузен Сарутоби, стоя на балконе своей резиденции, раскуривал трубку и с улыбкой смотрел на отмытые от краски лица Хокаге. Он думал о том, что, несмотря на все политические бури, в его деревне всё еще царит порядок, а подрастающее поколение — даже «проблемный» Наруто — остается всего лишь детьми, чьи шалости не идут дальше ведра краски. А в это же время в глубокой тени Леса Смерти два мальчика выходили из тайной пещеры. Неджи Хьюга шел чуть впереди, его взгляд был холоден и пуст. Следом, сутулясь и натягивая на лицо привычную, глуповатую ухмылку, шагал Наруто. Он поправил оранжевый воротник и громко, на весь лес, зевнул. — Эй, Неджи-нисан! — крикнул он, и этот голос был полон того самого раздражающего, звонкого ребячества. — Спорим, сегодня на завтрак в Академии будет рамен?! Неджи не обернулся. Он знал, что за этой улыбкой, за этим фальшивым голосом сейчас скрывается нечто, что однажды заставит этот мир содрогнуться. Маски были надеты. Спектакль продолжался. Но сценарий теперь писали не в кабинетах старейшин, а здесь — в тени «Сломленных Птиц».