Гений под маской

«Самое трудное — познать самого себя, самое легкое — давать советы другим. Истинное зрение начинается тогда, когда ты признаешь свою слепоту».

— Фалес Милетский.

Тишина в квартале Учиха не была просто отсутствием звуков. Она была живой, осязаемой сущностью. Густой, душной и невыносимо тяжелой, она ложилась на плечи, как каменная плита, заползала под кожу и методично сводила с ума. Одиннадцатилетний Саске ненавидел эту тишину. В ней слишком громко звучали воспоминания. В ней ему казалось, что ветер, гуляющий между десятков пустых, неосвещенных домов, приносит с собой давно въевшийся в половицы металлический запах крови. Глухой удар. Скрип расщепленного дерева. Рваный, сиплый выдох. Саске стоял на заднем дворе своего темного поместья. Вечерний воздух был обжигающе холодным, но по бледной коже мальчика градом катился пот, пропитывая тонкую синюю футболку. Удар. Еще удар. Он снова и снова бил кулаками по старому, обмотанному жесткой пеньковой веревкой тренировочному столбу. Костяшки на обеих руках давно были содраны. Тонкие струйки крови смешивались с потом, впитывая ворсинки веревки, но Саске даже не думал останавливаться. Физическая боль была единственным спасением. Она была резкой, пульсирующей, кристально ясной. Она служила якорем, не позволяющим разуму соскользнуть обратно в ту ночь под кроваво-красной луной. Саске стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Его раздражало абсолютно всё в этой деревне. Его тошнило от снисходительных, мягких интонаций Ируки-сенсея, который смотрел на него как на хрупкую, сломанную куклу. Его выводили из себя шепотки взрослых шиноби на улицах: «Бедный мальчик, последний из своего клана». Его выворачивало от Сакуры и стайки других девчонок, чьи визги и обожание были абсолютно плоскими, фальшивыми и бессмысленными. Они не видели в нем человека. Они не видели в нем будущего мстителя. Для деревни он был либо трагичным призраком, либо красивым трофеем с престижной фамилией. Никто не смотрел на него как на равного. Саске опустил окровавленные руки, тяжело прислонившись горячим лбом к шершавому дереву столба. Грудь ходила ходуном, легкие жадно хватали морозный воздух. Никто... кроме одного человека. Перед внутренним взором Учихи внезапно, кристально четко всплыла утренняя сцена на полигоне Академии. Шикамару Нара, анализируя бросок Наруто, раскладывал его на градусы и векторы силы. Но у Саске не было математического склада ума, как у наследника клана теней. У Саске было нечто гораздо более первобытное. У него были инстинкты хищника, выкованные поколениями Учиха, и мышечная память, вбитая в него многочасовыми, изматывающими тренировками с Итачи до того, как брат превратился в предателя. Саске видел, как Итачи метал кунаи. Он прекрасно знал, как выглядит абсолютное, смертоносное совершенство. Он знал, как пружинят мышцы бедра, как импульс перекатывается через спину в плечо, как оружие становится естественным, смертоносным продолжением кисти. При одном только случайном проблеске образа брата в памяти грудную клетку Саске стянуло ледяным, стальным обручем. Желудок скрутило болезненным спазмом, а на язык легла знакомая, тошнотворная горечь желчи. Итачи. Имя, которое он выжег на подкорке своего мозга. Предатель. Убийца. Лицо с холодными, мертвыми глазами, смотрящими на него сквозь кровавую пелену и трупы родителей. Ненависть вспыхнула внутри Саске так резко и дико, что перед глазами на секунду поплыли багровые пятна, а ногти с такой силой впились в свежие раны на ладонях, что по запястьям заструилась горячая кровь. Фантомная боль от чудовищного гендзюцу снова прошила череп. Саске ненавидел брата каждой клеткой своего тела. Ненавидел его пугающую гениальность, ненавидел его мягкую улыбку, которая оказалась маской безжалостного палача. Но именно эта всепоглощающая, маниакальная ненависть заставляла Саске раз за разом прокручивать в голове каждую деталь их прошлого, впечатывая в память безупречную механику движений убийцы. Он запомнил этот стандарт идеала, чтобы однажды превзойти его и уничтожить. И сегодня утром, на какую-то неуловимую микросекунду, стойка и замах Наруто показались ему до дрожи знакомыми, соответствующими этому самому стандарту. Это было абсолютно нелогично. Узумаки был ходячим недоразумением, крикливым бездарем, который даже стоять ровно не умел. Но когда блондин занес руку для броска, инстинкты внутри Саске взвыли сиреной. Волоски на его затылке встали дыбом, а спина рефлекторно напряглась, готовясь отражать идеальный, выверенный удар элитного шиноби. Но удара не последовало. Кунай комично отскочил от края мишени. Тогда все смеялись. Ирука качал головой, Сакура визжала проклятия. А Саске не смеялся. Он стоял со скрещенными на груди руками, чувствуя, как внутри зарождается глухое, темное напряжение. То движение запястьем в самом конце… Саске прокручивал его в памяти снова и снова, словно заезженную пластинку. Обычный неудачник промахивается из-за дисбаланса, слабости или отсутствия концентрации. Ошибка ломает общую кинетику тела. Но бросок Узумаки не сломался. Он был перенаправлен. Блондин промахнулся так, словно приказал своему телу совершить погрешность в самый последний момент. Саске медленно отстранился от тренировочного столба. Он посмотрел на свои сбитые в мясо, дрожащие от усталости кулаки. Его черные глаза в сумерках двора казались бездонными. «Зачем?» — эта мысль билась в висках пульсирующим молотком. Зачем кому-то притворяться мусором? Зачем каждый день добровольно выставлять себя на посмешище? И самое главное... Наруто Узумаки был единственным в этой проклятой деревне, кто никогда не смотрел на Саске с жалостью или слепым обожанием. Блондин смотрел на него с вызовом. С наглым, шумным, раздражающим, но настоящим вызовом. А что, если этот вызов был лишь яркой, кричащей ширмой для чего-то более глубокого и пугающего? Саске вдруг понял, что его пульс участился. Это было не привычное раздражение. Это был острый охотничий азарт, смешанный с маниакальной тягой к разгадке. В мире иллюзий, фальшивого сочувствия и пустых криков Наруто Узумаки внезапно стал единственной реальной аномалией. Занозой в мозгу, которую наследник клана Учиха теперь был просто обязан вытащить. Саске наклонился, не обращая внимания на саднящую боль в пальцах, и поднял с земли тяжелый, холодный кунай. Он стер тыльной стороной ладони каплю крови с подбородка, развернулся к мишени на другом конце двора и с силой, не целясь, метнул оружие во тьму. Лезвие с хищным свистом рассекло воздух и с глухим, удовлетворяющим стуком вонзилось точно в центр красного круга. Узумаки любит играть в свои теневые игры. Но Учиха Саске не собирался быть слепым зрителем в его театре. Он вскроет эту фальшивую, идиотскую улыбку и посмотрит, какой монстр прячется за ней. И тогда они поговорят по-настоящему.

***

База Деревни Звука совершенно не соответствовала ожиданиям Итачи. Бывший капитан АНБУ бесшумно ступал по гладкому белому камню, следуя за Кимимаро. За годы службы в Конохе Итачи изучил десятки досье на Орочимару. Старейшины и Третий Хокаге рисовали образ обезумевшего мясника, чьи подземелья смердят разложением, а в ржавых клетках гниют заживо подопытные шиноби. Лист внушал своим оперативникам, что Змеиный Санин — это хаос во плоти. Но здесь не было хаоса. Не было криков, ржавчины или металлического запаха крови. В длинных, безупречно освещенных коридорах пахло озоном, спиртовым антисептиком и почему-то дорогим зеленым чаем. Проходя мимо череды широких застекленных секций, Итачи неуловимым усилием воли направил чакру к глазам. Радужка налилась алым, и три томоэ начали медленное вращение. Сквозь толстое, ударопрочное стекло Шаринган впитал реальность лабораторий. Масштабы и технологичность оборудования заставили аналитический ум Учихи на секунду замереть. Вместо прикованных к столам людей он увидел ряды стерильных вольеров с климат-контролем. Белые мыши, крупные особи кроликов, морские свинки. В огромных акватеррариумах плавали редкие виды рыб, а в просторных секциях, детально имитирующих джунгли, передвигались приматы. Сложнейшая, явно не коноховского производства аппаратура бесшумно считывала сердцебиение и фиксировала малейшие колебания чакры животных. Итачи видел тончайшие трубки, по которым подавались питательные растворы. Везде царил идеальный, пугающе стерильный порядок. Пропаганда Листа трещала по швам с каждым его шагом. Орочимару не был одержимым садистом. Он был академиком, чьи фундаментальные исследования на десятилетия опережали замшелую науку скрытых деревень. Массивная стальная дверь в конце коридора с тихим пневматическим шипением ушла в стену. Кимимаро учтиво отступил на шаг, позволяя гостю войти в просторное, залитое мягким светом помещение. Это была не операционная. Комната больше напоминала личную библиотеку педантичного ученого или архивариуса. Стеллажи от пола до потолка ломились от свитков, стены были покрыты сложнейшими многослойными схемами анатомии и цепями фуиндзюцу, а на широких рабочих столах идеальными стопками лежали толстые дневники с убористыми записями. В центре спиной ко входу стоял Орочимару. На нем не было ни боевых доспехов, ни зловещих мантий. Лишь простое, свободное светлое кимоно, подчеркивающее его расслабленную осанку. — Добро пожаловать в мою скромную обитель, Итачи-кун, — голос Змеиного Санина прозвучал мягко, почти по-домашнему, когда он медленно обернулся. — Вижу по твоим глазам, ты несколько озадачен. Ожидал увидеть залитые кровью казематы, о которых так любит сокрушаться мой дорогой учитель Сарутоби? Итачи остался стоять в дверях, не снимая капюшона плаща. Его лицо оставалось непроницаемым монументом, хотя Шаринган продолжал сканировать каждый дюйм пространства. — Слухи часто искажают реальность. Но методы, из-за которых ты покинул деревню, признаны Листом неприемлемыми. Не бывает дыма без огня. Орочимару тихо, снисходительно усмехнулся. Он подошел к столу и изящным движением поправил стопку пергаментов. — Лист погряз в комфортном лицемерии. Ваши старейшины готовы без колебаний отправлять детей на убой в мясорубку мировых войн ради контроля над торговыми путями. Но они падают в обморок от священного ужаса, когда кто-то пытается раздвинуть пределы человеческого тела, чтобы эти самые смерти предотвратить. Санин обвел тонкой, бледной рукой застекленную стену, за которой виднелись лаборатории. — Я не трачу человеческий материал впустую, Итачи. Это варварство, расточительство и, что самое главное, плохая наука. Прежде чем внедрить малейшее изменение в организм шиноби, я тестирую формулы на существах с максимально схожей структурой клеточного деления. Долгие годы проб и ошибок на мышах, приматах, земноводных. Эволюция не терпит суеты, а наука не прощает небрежности. Змеиные глаза с узкими вертикальными зрачками встретились с ледяным взглядом Учихи. — Я ученый, Итачи-кун. А не тот злодей из детских сказок, которым старик Сарутоби пугает генинов перед сном. Но полагаю, ты проделал этот путь не для того, чтобы обсуждать со мной этику ветеринарии? Орочимару не стал дожидаться ответа на свой риторический вопрос. Он плавно развернулся и направился к неприметной стальной двери в дальней части кабинета. — Пойдем, Итачи-кун. Раз уж мы заговорили о методах Листа и моих собственных, будет справедливо показать тебе разницу на практике. Дверь вывела их на просторный внутренний балкон, нависающий над колоссальным подземным полигоном. Освещение здесь было приглушенным, имитирующим сумерки, а воздух дрожал от выбросов плотной, агрессивной чакры. Внизу шел жестокий, бескомпромиссный спарринг. Четверо подростков с пугающей скоростью и координацией атаковали пятого — беловолосого Кимимаро. Учиха подошел к перилам. Его Шаринган всё еще был активен, считывая каждое движение бойцов. Рыжеволосая девочка с флейтой, крупный парень с тяжелым стилем тайдзюцу, шестирукий лучник и сиамские близнецы. Их рефлексы были отточены до автоматизма, а командная работа поражала воображение. Но внимание Итачи привлекли не их техники. Его взгляд профессионального палача, выросшего в системе АНБУ, зацепился за узоры странных черных татуировок на их телах. И за то, как эти дети общались. Рыжеволосая громко, грязно ругалась, промахнувшись мимо цели, но в её глазах горел чистый, живой азарт. Здоровяк хмурился, но инстинктивно смещал корпус, чтобы прикрыть её открытую спину. Шестирукий смеялся, подзадоривая противника. В Корне Данзо из детей выжигали любые чувства, превращая их в пустые, безмолвные оболочки. Если оперативник Корня падал, товарищи шли прямо по его телу. Здесь же Итачи видел совершенно иную картину. Эти подростки были смертоносным оружием, но они оставались людьми. Между ними существовала невидимая, но прочная связь. Эмпатия. Внезапно Кимимаро, плавно уходя от двойного удара близнецов, замер. Его идеальная стойка сломалась. Он прикрыл рот бледной ладонью и глухо, надрывно закашлялся. Спарринг прекратился в ту же секунду. Никто не попытался добить открывшегося противника. Девочка с флейтой сдавленно ахнула, бросившись к нему, на её лице отразился неподдельный, острый испуг. Здоровяк подскочил следом, осторожно поддерживая Кимимаро за плечо. Между тонких пальцев беловолосого юноши просочилась густая, темная кровь, с глухим стуком капая на каменный пол. Орочимару, стоя на балконе рядом с Итачи, тяжело, почти печально вздохнул. В его желтых змеиных глазах промелькнула эмоция, которую Учиха меньше всего ожидал там увидеть. Бессилие. — Генетический дефект клана Кагуя, — тихо произнес Санин, глядя вниз. — Его собственный геном, его дар управления костями, медленно убивает его клетки изнутри. Я синтезировал десятки препаратов, чтобы замедлить процесс распада, но время неумолимо работает против нас. Итачи перевел взгляд с кашляющего юноши на черные метки на шеях остальных подростков. — Эти печати. В Конохе считают, что ты похищаешь одаренных детей и насильно ставишь на них клеймо, превращая в своих рабов. Очередной эксперимент? — Коноха мыслит категориями Данзо, — Орочимару криво усмехнулся, облокотившись о перила. — Моя проклятая печать — это не поводок. Это проводник природной энергии. Прежде чем поставить её на живого человека, я три года математически высчитывал формулу, тестируя её на тех самых приматах, которых ты видел в лаборатории. Я не рисковал жизнями этих детей вслепую. Санин кивнул вниз, на группу подростков, которые помогали Кимимаро сесть на каменный блок. — Посмотри на них, Итачи. Они — мусор. Отбракованный материал, выброшенный их собственными деревнями и благородными кланами на обочину жизни. Кого-то хотели убить за геном, кого-то бросили умирать от голода на руинах войны. Я нашел их. Я дал им еду, крышу и цель. И они сами пришли ко мне в лабораторию. Они умоляли дать им силу, чтобы больше никогда не быть слабыми и беспомощными. Я лишь дал им инструмент для выживания. Снизу на балкон поднял взгляд Кимимаро. Юноша стер кровь с подбородка и виновато склонил голову перед Орочимару, словно извиняясь за свою болезнь. В его глазах не было ни страха перед создателем, ни ненависти к своей судьбе. Там было абсолютное, слепое обожание и преданность человеку, который вытащил его из клетки. Итачи медленно моргнул, отключая Шаринган. Его аналитический мозг перестраивал картину мира, подстраиваясь под новые вводные. Орочимару был жестоким прагматиком, это было неоспоримо. Но он не был безумцем. Он выстраивал лояльность не через промывку мозгов и печати подчинения, как это делал Шимура. Змеиный Санин выстраивал её через спасение. Он был ученым, который заботился о своих подопечных своими специфическими, но невероятно эффективными методами. А самое главное — Орочимару отчаянно пытался вылечить генетическое разрушение клеток своего лучшего ученика. И это означало, что его знания в области клеточной регенерации были обширнее, чем у лучших ирьенинов Конохи. — Твои методы приносят результаты, — ровным, лишенным эмоций голосом констатировал Итачи, отворачиваясь от арены. — Вернемся в кабинет. Я видел достаточно, чтобы понять твой уровень. Теперь пришло время обсудить то, ради чего я пришел. Орочимару удовлетворенно прищурился. Лед тронулся. Учиха был готов к торгу. Тяжелая стальная дверь бесшумно закрылась, отсекая гул подземного полигона. В кабинете снова воцарилась стерильная, академическая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем механических часов на стене. Орочимару плавно прошел к своему массивному столу и изящным жестом опустился в кресло. Он сцепил бледные пальцы в замок, положив подбородок на руки. Его взгляд, цепкий и проницательный, изучал стоящего напротив Учиху. — Итак, Итачи-кун, — мягко, с легкой хрипотцой начал Санин. — Теперь я хочу выслушать тебя. Итачи сделал шаг вперед. Лицо Учихи оставалось ледяной маской, когда он достал из складок плаща небольшой запечатывающий свиток. Короткий, хирургически точный импульс чакры — и на полированном темном дереве стола появились две стеклянные пробирки. В одной плескалась густая, почти черная кровь. В другой — жидкость ярко-алого, пульсирующего цвета, которая, казалось, светилась изнутри. — Мангекё сжигает глаза, — ровно произнес Итачи, глядя на Санина сверху вниз. — Мое зрение начало падать быстрее, чем я рассчитывал. Мне нужна идеальная пересадка. Процедура, при которой организм не отторгнет чужие ткани и каналы чакры. Мне нужна сыворотка, способная срастить глазные нервы и остановить клеточный распад. Он кивнул на пробирку с темной кровью. — Более того, сыворотка должна подавлять этот специфический токсин. Последствие одного... неприятного столкновения с тенями Листа. Орочимару чуть подался вперед. Змеиные глаза с узкими вертикальными зрачками впились в образцы. Он даже не стал открывать пробирки — его выдающиеся сенсорные способности позволяли "читать" сигнатуры чакры прямо сквозь стекло. Он чувствовал яд Корня в первой пробирке. Сложнейший, многокомпонентный органический состав, разрушающий тенкецу. И он чувствовал колоссальную, первобытную жизненную силу во второй. Узумаки. Губы Санина медленно растянулись в хитрой, понимающей улыбке. — Слышал ли ты о том, что сейчас происходит на черном рынке, Итачи-кун? — вкрадчиво спросил Орочимару, не отрывая завороженного взгляда от пробирок. — Некто с феноменальным бюджетом, абсолютно неизвестный игрок, скупает редчайшие стимуляторы регенерации. И вот передо мной стоишь ты. С ядом Корня, который, как мне прекрасно известно, поражает каналы чакры, а не зрительные нервы. И с кровью, чья жизненная сила способна вытащить человека с того света. Орочимару поднял на него смеющийся, торжествующий взгляд. — Тебе нужна эта сыворотка не только для пересадки. У тебя есть пациент. Тот самый, ради которого скупаются медикаменты. Итачи не дрогнул. Ни один мускул на его лице не выдал внутреннего напряжения. — Мои мотивы не имеют значения, Орочимару. Имеет значение лишь то, способен ли ты выполнить работу. Взамен на сыворотку эта алая кровь станет ключом к стабилизации генома твоего больного ученика. Орочимару оценил хладнокровие гостя. Разоблачать Учиху дальше было невыгодно — перед ним стояли образцы, ради которых он был готов сжечь половину континента. — Потрясающий материал, — мягко произнес Санин, откидываясь на спинку кресла. — Но есть фундаментальная проблема. Я провел масштабную теоретическую работу по мутациям додзюцу. Однако для синтеза такой сыворотки и подготовки идеальной пересадки мне не хватает анатомического базиса. Мне нужны секретные медицинские свитки клана Учиха. Физиология ваших глаз уникальна. Без клановых архивов я буду двигаться вслепую, а наука не терпит работы на ощупь. — Ты получишь копии свитков, — не задумываясь, ответил Итачи. Наруто надежно спрятал архивы в Полигоне №0, и доступ к ним был открыт. Орочимару медленно поднялся. Он подошел к сейфу, открыл его импульсом чакры и достал тяжелый термоконтейнер, в котором в специальном растворе плавали глаза мертвых старейшин Учиха. Санин бережно поставил его на стол рядом с пробирками. — Я возьмусь за работу. Но мы оба понимаем: это генетика высшего порядка, Итачи. Здесь не бывает чудес. Совместить агрессивную жизненную силу Узумаки с нервной системой Учиха, параллельно синтезируя антидот к яду Шимуры... — Орочимару покачал головой. — На выращивание стабильной клеточной культуры уйдут месяцы. Полгода минимум. Возможно, год. Санин оперся руками о стол, приблизив свое бледное лицо к лицу Итачи. Его голос стал холодным и абсолютно серьезным. — И даже при наличии твоих свитков, учитывая все переменные, я оцениваю шанс на абсолютный успех не выше двадцати семи процентов. И это в лучшем случае, — Орочимару постучал длинным ногтем по стеклу термоконтейнера. — В процессе адаптации сыворотки этот биологический материал может прийти в полную негодность. Клетки могут не выдержать слияния и разрушиться. Глаза твоих предков превратятся в бесполезную, мертвую слизь. Это действительно призрачный шанс, Итачи. Ты готов рискнуть? Готов пожертвовать наследием собственного народа ради тридцати процентов вероятности? В темных глазах Итачи не было ни капли сомнения. — Они мертвы. Их глаза послужат тем, кто еще способен изменить этот мир. Но... — Итачи опустил ладонь на крышку термоконтейнера, давая понять, что разговор не окончен. — Я не оставлю наследие своего клана без присмотра. И я не доверю тебе работу с этой кровью вслепую. Я остаюсь здесь. Орочимару тихо, каркающе рассмеялся. Этого он и ждал. — Я бы разочаровался в твоем интеллекте, если бы ты просто ушел, оставив мне всё это. Но, Итачи-кун, нукенин твоего калибра не может просто сидеть в моей лаборатории целый год. За тобой охотится Коноха. Тебе нужен статус. Финансирование. И правильное прикрытие. Санин выудил из рукава кимоно небольшое металлическое кольцо с выгравированным кандзи «Небо» и положил его на стол. — Есть одна организация. Группа... единомышленников, изгнанных своими деревнями. Мы носим черные плащи с красными облаками. Мы делим информацию, ресурсы и абсолютную неприкосновенность. Они как раз ищут кого-то на замену выбывшему партнеру в одной из двоек. Присоединись к нам. Ты получишь свободу передвижения, идеальную маскировку для своих истинных целей и место, где сможешь лично контролировать мой прогресс. Итачи несколько секунд смотрел на кольцо. Это был идеальный симбиоз. Он не только получал шанс спасти Шисуи, но и внедрялся в опаснейшую группировку наемников S-ранга, получая доступ к их разведданным. Он молча взял кольцо и надел его на палец. — Жду отчетов о первых тестах, Орочимару. Не разочаруй меня. Развернувшись, Итачи бесшумным шагом покинул кабинет. Сделка века была закрыта. Как только тяжелая дверь ушла в стену за спиной Учихи, из густой тени в углу кабинета, где секунду назад никого не было, выступила фигура. Юноша в круглых очках поправил их на переносице, отразив свет свечей. Орочимару даже не обернулся. Его змеиные глаза неотрывно смотрели на пробирки с кровью. — Кабуто. Лабораторная комната номер семь готова? — тихо спросил Санин. — Да, Орочимару-сама. Стерилизация завершена, высокоточные центрифуги откалиброваны, — почтительно отозвался Кабуто. На бледных губах Орочимару заиграла предвкушающая, хищная улыбка ученого, стоящего на пороге величайшего прорыва. — Отлично. Готовь реагенты и операционный стол. Мы начинаем творить историю.

***

Глубоко под поверхностью Конохи, вдали от солнечного света и чужих глаз, располагалась огромная тренировочная арена. Её стены были испещрены глубокими бороздами от стихийных техник и покрыты копотью прошлых сражений. На широком балконе, нависающем над ареной, царила абсолютная, давящая тишина. Восемь человек стояли в тени, опираясь на каменные перила. Это были «Клинки» — элитный боевой авангард Синдиката. Двое седых ветеранов Третьей Мировой войны, чьи лица пересекали глубокие шрамы, и шестеро молодых, смертоносных куноичи. Бывшие агенты Полиции Конохи и АНБУ. Они молча смотрели вниз. Никто не проронил ни слова, но в воздухе висело ощутимое напряжение. Да, этот светловолосый мальчишка спас их в ночь резни. Да, Шисуи Учиха, их легендарный командир, безоговорочно признал в нем лидера. Но для этих людей, чьи руки по локоть были в крови, возраст имел значение. Одиннадцатилетний ребенок, пусть и джинчурики, в качестве Босса теневого Синдиката? Это вызывало прагматичный скепсис. Им нужны были доказательства. И Наруто Узумаки собирался им их предоставить. В центре арены, окруженные тусклым светом факелов, стояли друг напротив друга две фигуры. Неджи Хьюга находился в идеальной стойке Джукена. Его спина была безупречно прямой, правая рука вытянута вперед, левая отведена к поясу. Вены вокруг его глаз вздулись пульсирующей паутиной. Бьякуган сканировал арену, не упуская ни единой пылинки в воздухе, ни единого колебания чакры противника. Неджи выглядел как воплощение аристократичного боевого искусства. В десяти шагах от него стоял Наруто. На нем не было привычной оранжевой куртки — только черные штаны АНБУ и плотная черная майка. В его стойке не было ни грамма красоты. Ноги слегка согнуты, плечи ссутулены, руки опущены так низко, словно плети. Это была стойка не дуэлянта, а уличного убийцы. В ней не было гордости, только абсолютная готовность к броску. На балконе один из седых ветеранов Учиха едва заметно кивнул, подавая сигнал. Бой начался без криков. Неджи сорвался с места первым. Земля под его ногами брызнула каменным крошевом. Он сократил дистанцию за долю секунды, нанося серию молниеносных, выверенных ударов ладонями. Его пальцы, окутанные плотной синей чакрой, метили точно в тенкецу на груди и плечах блондина. Наруто не стал отступать. Он нырнул под первый удар, жестко блокировал второй предплечьем и нанес короткий, рубящий удар в колено Неджи. Эхо глухих ударов плоти о плоть разнеслось по подземелью. Ветераны на балконе активировали Шаринганы. В красном свете их глаз тайдзюцу детей выглядело пугающе быстрым. Неджи двигался как вода — плавно, перетекая из одной формы в другую, его абсолютное зрение позволяло предвидеть каждое сокращение мышц Узумаки. Наруто проигрывал в технике. Это было очевидно. Джукен Хьюга был совершенен в ближнем бою. Каждый раз, когда Наруто пытался разорвать дистанцию, Неджи пресекал это, оставаясь в его слепой зоне и нанося болезненные, точечные удары. Хлопок. Хлопок. Два пальца Неджи пробили защиту Наруто, ударив в левое плечо. Рука блондина мгновенно повисла плетью, лишенная тока чакры. — Твои движения эффективны, но они слишком грубые, — холодно констатировал Неджи, не сбавляя темпа. Его Бьякуган безошибочно читал циркуляцию чакры в теле Узумаки. — Ты в моей зоне поражения. Я вижу каждый твой узел чакры. Тебе не победить абсолютное зрение. Наруто ничего не ответил. Лицо блондина оставалось пугающе спокойным, почти мертвым. Ни боли, ни злости, ни той глупой улыбки, которую он носил на поверхности. Он резко подался вперед, намеренно открывая грудную клетку. Глаза Неджи сузились. Ошибка? Отчаяние? Бьякуган не фиксировал никаких скрытых техник, клонов или подземных ловушек. Это было чистое физическое открытие. И Хьюга не собирался упускать шанс. — Восемь триграмм! Две ладони! Пальцы Неджи, светящиеся концентрированной чакрой, с пугающей силой вонзились в грудь Наруто, прямо над сердцем. Куноичи на балконе инстинктивно напряглись. Прямой удар Джукена в сердечный тенкецу для любого одиннадцатилетнего ребенка означал клиническую смерть или тяжелейший паралич. Наруто глухо выдохнул. Из его рта брызнула кровь, окрасив черную ткань майки. Его тело содрогнулось от удара. Но он не упал. Глаза Неджи шокированно расширились. В тот самый момент, когда его пальцы вошли в контакт с грудью противника, он почувствовал не пробитие тенкецу. Он почувствовал, как его собственная чакра, вложенная в удар, всасывается в кожу Узумаки. Из-под черной майки Наруто, прямо в месте удара, мгновенно вспыхнула сложнейшая вязь черных чернильных символов. Это был не защитный барьер. Это была поглощающая печать клана Узумаки, нанесенная прямо на тело. Символы, словно живые змеи, молниеносно перекинулись с груди Наруто на пальцы Неджи, а затем обвили его запястье и предплечье, намертво парализуя каналы чакры в руке. Рука гения клана Хьюга оказалась прикована к груди Наруто. Ловушка захлопнулась. Неджи попытался отдернуть руку, попытался ударить левой, но было поздно. Наруто, игнорируя пробитое плечо и кровь на подбородке, сделал единственный, выверенный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Неджи. Его здоровая правая рука метнулась вверх. Холодное лезвие куная мягко, но уверенно легло на пульсирующую сонную артерию Хьюга. Бой остановился так же внезапно, как и начался. В подземелье повисла мертвая тишина. Было слышно только тяжелое, хриплое дыхание обоих бойцов. — Твое абсолютное зрение делает тебя высокомерным, Неджи, — тихим, лишенным эмоций голосом произнес Наруто, глядя прямо в побелевшие глаза противника. — Ты привык доверять своему Бьякугану. Ты смотрел сквозь меня. Ты видел мою чакру, мои внутренние органы и мои тенкецу. Но ты был так уверен в своем зрении, что забыл посмотреть на поверхность моей кожи. Наруто медленно отвел кунай и разорвал печать. Чернила исчезли, освобождая онемевшую руку Неджи. — В реальном бою, — продолжил Наруто тоном лектора, — враг не будет играть по правилам твоего клана. Если ты видишь идеальную возможность для удара, значит, враг хочет, чтобы ты туда ударил. Я пожертвовал узлом чакры, чтобы сковать твое главное оружие. Ты мертв, Хьюга. Неджи медленно опустил руки. Его грудь тяжело вздымалась, но на лице не было гнева от поражения. Был лишь холодный, аналитический шок и растущее уважение. Он склонил голову, признавая абсолютную правоту наставника. На балконе восемь ветеранов Учиха стояли в полном оцепенении. Их алые глаза с томоэ медленно потухли, возвращаясь к родному черному цвету. Седой ветеран с изуродованным шрамом лицом медленно выдохнул. Мальчишка не использовал чакру Девятихвостого. Он не использовал грубую силу. Он использовал феноменальную боль, психологию и чернила на собственной груди, чтобы переиграть одно из сильнейших додзюцу Конохи. Он пожертвовал собой ради гарантированного убийства. Это был почерк хищника, который не боится собственной крови. Ветеран переглянулся с остальными куноичи. В их глазах больше не было скепсиса. Было лишь мрачное, безоговорочное признание. Шисуи не ошибся. Этот ребенок с ледяным взглядом действительно был их Боссом.

***

Медицинский отсек Полигона №0 разительно отличался от остального подземелья. Здесь не было сырости и копоти. Стены были выкрашены в стерильно-белый цвет, в воздухе пахло спиртом, целебными травами и легким озоном от работающих аппаратов жизнеобеспечения. Шисуи Учиха сидел на краю медицинской кушетки. Его плечи были расслаблены, но под кожей угадывалось хроническое, изматывающее напряжение. Глаза были закрыты, а вокруг век залегли глубокие, болезненные тени. Перед ним стояла одиннадцатилетняя Карин. Девочка с огненно-красными волосами предельно сосредоточенно, закусив нижнюю губу, смешивала в стеклянной мензурке флуоресцентно-зеленую жидкость — ту самую, которую Неджи перехватил у контрабандистов на деньги Данзо. Она аккуратно поправила съехавшие на нос очки тыльной стороной ладони, чтобы не занести инфекцию, и подошла к Шисуи. — Запрокинь голову, Шисуи-сан, — строго скомандовала она. В её голосе не было детской робости, только абсолютный профессионализм главного ирьенина Синдиката. Шисуи послушно выполнил указание. Его губы тронула слабая, теплая улыбка. — Ты слишком серьезная, Карин. Тебе стоит чаще улыбаться, как Наруто. — Если я буду улыбаться и валять дурака, как этот идиот, кто будет следить за вашими тенкецу? — проворчала девочка, хотя её щеки слегка порозовели от скрытого удовольствия. Карин зажгла на кончиках пальцев мягкую, пульсирующую зеленую чакру. Её энергия была уникальной — густой, обволакивающей, пропитанной первобытной жизненной силой клана Узумаки. Она осторожно раздвинула веки Шисуи и капнула по одной капле драгоценного экстракта на каждое глазное яблоко, параллельно вливая свою чакру, чтобы заставить клетки усваивать лекарство. Шисуи тихо, сдавленно зашипел сквозь стиснутые зубы. Препарат обжигал, словно расплавленный свинец. — Терпите, — тихо сказала Карин, не прерывая поток исцеляющей чакры. Её лицо оказалось совсем близко к его лицу, и в её красных глазах за стеклами очков плескалась искренняя, почти отчаянная тревога. — Я чувствую, как яд Корня сопротивляется. Эта сыворотка из Киригакуре… она вычищает токсин из каналов, но это временная мера, —она отстранилась, тяжело выдохнув, и погасила чакру. Шисуи медленно открыл глаза. Мир вокруг был мутным, состоящим из размытых пятен и теней, но жгучая пульсация в висках действительно начала утихать. Он протянул руку и вслепую, но безошибочно потрепал Карин по красным волосам. — Ты творишь чудеса, малышка, — мягко произнес он. — До твоего появления я думал, что ослепну еще полгода назад. Ты даришь мне время. Карин отвернулась к столу, делая вид, что раскладывает инструменты, но Шисуи прекрасно слышал, как дрогнул её голос: — Этого мало. Экстракты не восстанавливают оптические нервы, Шисуи-сан. Мангекё сжигает их быстрее, чем моя чакра успевает строить новые клетки. Если мы не найдем радикальный способ… вы потеряете зрение навсегда. И очень скоро. В отсеке повисла тяжелая тишина. Шисуи знал это не хуже неё. Плата за силу иллюзий была неумолимой. Но он не жалел ни о чем. Если его слепота была ценой за жизнь Наруто, Карин и остальных выживших — он был готов уйти во тьму с улыбкой. Внезапно стерильную тишину нарушил тихий шелест. Карин мгновенно обернулась, выхватывая из-под халата кунай. Её сенсорные способности сработали с опозданием в долю секунды — настолько неестественной была эта чакра. Из густой тени под потолком отсека материализовался ворон. Птица сделала круг над медицинскими лампами и бесшумно опустилась на спинку металлического стула. Её глаза светились кроваво-красным в полумраке. Шисуи резко выпрямился. Его слепнущие глаза сфокусировались на знакомом силуэте. — Отбой, Карин. Это свои. Ворон открыл клюв, и вместо птичьего карканья в стерильном воздухе раздался тихий, лишенный эмоций голос Итачи, переданный через гендзюцу: «Змей проглотил наживку. Старики послужат нашему делу. Прогноз — двадцать семь процентов. Время до завершения — от шести до двенадцати месяцев. Я остаюсь в тени, чтобы контролировать процесс. Береги глаза, друг мой. Рассвет уже близко». Голос стих. Ворон растворился в воздухе, распавшись на стаю крошечных черных перьев, которые растаяли, не коснувшись пола. Карин стояла неподвижно, всё еще сжимая кунай, её глаза были расширены от шока. Она не знала всех деталей глобального плана, но её острый ум мгновенно уловил суть послания. Шисуи медленно откинулся на стену. Впервые за три долгих, мучительных года в подземелье напряжение покинуло его плечи полностью. Ледяная хватка неизбежной слепоты, сдавливающая его горло каждый день, немного ослабла. Итачи сделал невозможное. Он заключил сделку с дьяволом, и теперь у них был шанс. Пусть призрачный, пусть всего двадцать семь процентов, но это был шанс. Он повернул голову в сторону Карин. Слепой гений тепло и абсолютно искренне улыбнулся. — Кажется, малышка, — тихо сказал Шисуи, — нам больше не придется экономить эту зеленую гадость. У нас появился план получше.