Её дневник

Июль начался знойно, пыльно и… паршиво. Ветер и дождь обходили Лондон стороной, люди спасались от жары по кондиционированным офисам или зашторенным домам, а дни ползли друг за другом, не принося покоя. От «Авады» в собственное тело спасала только работа, которая на самом деле стояла поперек горла. Репутация героини войны позволила мне быстро проскочить по карьерной лестнице — прямиком в комфортабельное кресло заместителя начальника отдела магического правопорядка. Звучит красиво, но на деле не более, чем отупляющая работа с бумагами. Первое время, получив это место, я чрезвычайно гордилась собой и с увлечением разрабатывала новые проекты. Послевоенные годы вообще были полны энтузиазма, пока магический мир вдруг не осознал, что война и вправду закончилась и Тот-кого-нельзя-называть больше не вернется. После этого министерская работа стала мишурой, никому не нужной и совершенно бесполезной. И все же в душном кабинете мне было лучше, чем в постылом доме. Я старалась задерживаться, как могла. Большинство сотрудников нашего отдела разъехались по отпускам, работы катастрофически не хватало, и поэтому я занималась любой бессмысленной волокитой, только бы не думать и не чувствовать. В очередной безликий вторник я вернулась из Министерства заполночь, что стало уже привычкой. Украдкой, словно вор, взглянула на мужа. Он спал безмятежным сном. Глядя на него, я должна была почувствовать нежность, а чувствовала лишь прилив безразличия из глубин моей затонувшей души. Я стояла и смотрела на Рона невидящим взглядом, пока в открытое окно не влетела почтовая сова, нагло вырвавшая меня из омута мыслей. Требовательно, нетерпеливо она закружила по комнате, вынуждая забрать из ее лап записку. Позже, прокручивая тот вечер в голове, я оправдывала себя тем, что не хотела будить Рона, что была не готова к давно назревшему разговору. Вранье! Просто краем глаза я заметила в письме его имя, такое привычное и такое родное, выведенное аккуратным женским почерком, и не смогла побороть свое недоверие — я прочитала то, что не было мне предназначено. Из письма было ясно: она приходила сюда этим вечером — женщина, которую теперь любит Рон. То, что он любит, — было очевидно. Это я в своих проблемах не видела изменений в нем, а ведь он действительно изменился! Самая первая и самая значительная перемена в человеке влюбленном — его улыбка. Такая полусумасшедшая и отстраненная, будто влюбленный замечает в этом мире что-то еще, чего не видят все остальные. Рон улыбался так давно. Я же в своей апатии ничего не замечала. Весь последний год мне было плохо рядом с ним. Я прекрасно понимала, что это конец, но сил оторваться не было. Я не любила его, он не любил меня. Казалось бы, как все легко: встали и разошлись по разным жизням! Я не могла смотреть на Рона, не могла спать с ним рядом и даже разговаривать, однако продолжала эту пытку, не надеясь ни на что, просто по инерции. Единственное, что смогло избавить нас от этого самообмана, — скомканный клочок бумаги, волей случая оказавшийся в моих руках. Знаешь, минуты могут решить все, стоит им только захотеть. В 00.23 я еще держалась на грани жизни, а ровно в 00.24 меня добили ножом предательства. Прежней Гермионы больше не существовало — правильная, умная, иногда улыбчивая, она осталась где-то там, в далеком прошлом. А я шагнула в бездну, и молча наблюдала из нее за самым близким человеком на Земле. Рон оставался для меня таким даже после того, как все пошло наперекосяк. Теперь же я слушала его лживое дыхание, мое сердце кровоточило яркой полыхающей болью, и в голове стучал единственный вопрос: сколько вообще должно быть гребаной боли, чтобы окончательно сломить меня?! До этого момента я ни разу не спрашивала небеса, почему все это происходит со мной. Мир уходил из-под ног миллионы раз, а я стояла, как оловянный солдатик из сказки, крепко прижимая к себе ружье. И вот ружье сорвалось в пропасть, я — следом за ним, а Рон в это время безмятежно спал. У него все было хорошо и светлое будущее. Мне так хотелось, чтобы он почувствовал хотя бы маленькую крупицу моей боли, от которой нет лекарств, чтобы он разделил ее со мной. Мне одной было слишком много. Я могла бы прострелить его беззаботную рыжую голову, отплатить «Авадой» за его жестокость, будь я чуть более сумасшедшей. Но я просто ушла в гостиную, утонула в любимом кресле и позволила слезам опустошить себя. Мою драму слышала только ночь, и, кажется, ей было все равно.

***

Все романы заканчиваются дерьмово, даже лучшие из лучших. Не стоит верить в сказки о красивых расставаниях — так не бывает. В конце истории любви бывает только полное и безоговорочное дерьмо. И что остается нам, выброшенным за борт счастливых пар? Просто смириться. Есть еще вариант пристрелить себя, но он не слишком мне подходит. Я лучше смирюсь и продолжу ходить тенью по шумным лондонским улицам в надежде, что меня не заметят, не услышат, что обо мне забудут. А потом исчезну, не оставив следа. Невыносимый стук в затылке сподвиг проснуться. Комната закружилась, утренний свет ударил по глазам, и я заставила себя подняться. Как только тело привыкло к вертикальному положению, а мозг начал соображать, события прошедшей ночи рухнули на меня лавиной. И боль вернулась, но она была другой. Вместе с ней рука об руку шла пустота. Я была никем — подобием человека, сосудом, из которого выпотрошили все внутренности. Слезы сами собой покатились по щекам, и я не нашла ничего лучше, чем пойти на кухню. На еду забила сразу, кофе и таблетка аспирина — единственное, на что я была способна. Я заметила на столе записку от мужа, читать которую не было смысла. Наверняка он в очередной раз интересовался, что со мной случилось. Со мной случился самый идиотский брак, Рон! Причем, за всю историю человечества. И прямо сейчас он рушился. Немного придя в себя и наспех проглотив отчаянную дозу кофеина, я отпросилась с работы. Кое-как собрала вещи, по привычке уместив все в маленькой сумочке, — заклинание незримого расширения стало моим лучшим другом еще со времен Хогвартса. С полок брала только самое необходимое и почему-то торопилась. Спешить было глупо, ведь Рон возвращается с работы только вечером, но я все равно бегала по дому, как заведенная. Когда вещи были собраны, я в последний раз взглянула на наш любимый дом. Мы приобрели его в обычном пригородном районе Лондона. Кругом жили маглы, но никого в нашей семье это не смущало, даже наоборот — радовало. Наш дом был маленьким, атмосферным и уютным. В нем хотелось любить, в него хотелось возвращаться. Классический английский декор, магические безделушки, сувениры из поездок и воздух, пропитанный воспоминаниями… Мы обставляли его так тщательно, словно искренне надеялись на «долго и счастливо». В полном бессилии я опустилась на холодный пол гостиной. Обволакивающая пустота в сердце, звенящая тишина в мыслях. Злость протачивала каждую клетку моего тела, подкрадываясь к самому нутру, пока не нахлынула сумасводящим потоком. И я закричала, срывая связки. Истерика вцепилась в меня, убивая все человеческое. Казалось, ей не будет конца. Я смутно помню тот момент, когда поднялась, на трясущихся ногах подошла к каминной полке, где стояли наши с Роном фотографии, и запустила в них синим лучом «Редукто». Прочь из моей жизни! Прочь! С диким грохотом я перевернула мебель, рассекла на кусочки пледы, разбила нелепый сервиз, только тогда осознав, как же все это ненавижу! НЕ-НА-ВИ-ЖУ! Рона, наш дом и ту любимую вазу с цветами. Ненавижу за мою боль, за мою слабость! Я крушила все, что попадалось на пути, — то смеясь, то плача, запуская ворох заклинаний в воздух. И в этом безумии я дошла до крайней точки: влетела в гараж, схватила какой-то инструмент и кинула его в магловскую «Ауди» Рона, отчего на черном глянце капота проступили глубокие вмятины. Иногда мне казалось, что он испытывал гораздо больше чувств к своей машине, чем ко мне. Возможно, так оно и было. От накатившей обиды я вскинула палочку и разбила стекла авто на мелкие осколки. И тогда злость ушла. А потом, в резко наступившей усталости, я прислонилась к стене. Кровь все еще пульсировала по венам. Я понимала, что надо сматываться отсюда, пока я вконец не спалила этот дом.