Её дневник

Дом — самое безопасное место на Земле. Я знала это с самого детства. Помню, как перед каждым новым учебным годом мама говорила мне: «Что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться домой, и все наладится». Так и было. После всех приключений, опасностей и разборок со слизеринцами я возвращалась на лето в родные стены, обретая там долгожданный покой. Даже когда началась война, и я порой не знала, доживу ли до следующего дня, дом снился мне все таким же светлым и уютным. После этих снов холодная сырая палатка казалась уже не столь противной, а чувство голода притуплялось, словно утром я отведала фирменных маминых блинчиков с клубничным джемом. Дом оставался для меня всем и тогда, когда мы с Роном решили вить наше маленькое семейное гнездышко. В какой-то момент гнездышко развалилось, а мне пришлось искать новое. Пусть этот скромный домишко рядом с Косым переулком и был еще необжитым, но я успела привыкнуть к нему, как к своему новому защитнику. И вот настала ночь — одна из множества ночей, проведенных здесь. Лил дождь, в незашторенное окно пробивался бледный свет от уличного фонаря. Я лежала в состоянии безысходности на своей собственной кровати. Надо мной нависал мужчина. Он прижимал мои руки к кровати, отчего запястья ныли тупой болью. Мой мозг, быстро проанализировав ситуацию, понимал: в доме больше не безопасно. Более того — я была абсолютно беззащитна. Моя палочка валялась где-то на кровати, и к ней было не подобраться. Мне оставалось только одно — кричать. — Тише, Герм. Голос прозвучал, будто издалека, и показался слишком знакомым. — Это я. Не бойся. — Рон?! Глаза наконец привыкли к темноте, и силуэт ночного гостя в тусклом уличном свете проступил более отчетливо. Волосы его были взъерошены больше обычного. Рукава куртки закатаны к локтям. Сильные еще со времен квиддича руки держали меня крепко, как огромный капкан. От него пахло кожей, должно быть, из-за куртки, грязной одеждой и алкоголем. — Еще бы мне не бояться! Ты похож на маньяка! Было видно, что движения даются ему с трудом, поэтому Рон и вцепился в меня стальной хваткой. Не припомню, чтобы он когда-нибудь так напивался. Исключением был разве что мальчишник. — Ты пьян? — Немного, — он виновато склонил голову. — Отпусти меня. — Нет. — Что значит «нет»?! — Я хочу тебя, Герм. Простая фраза, которая ударила в меня мгновенно. Еще пару месяцев назад я мечтала услышать ее вновь. А услышав, испытала лишь страх с примесью отвращения. Паника растеклась по телу, заставив меня вероломно дрожать. — Рон, не надо. — Что не так, Герм? Я не знаю, с кем ты спишь, но разве этот кто-то лучше меня? — он сдавил мои запястья еще сильнее. — Рон, прошу тебя… Слезы проступили на глазах, и все во мне сжалось от осознания собственной слабости. Меня всегда раздражала слабость. Раздражала просто до тошноты! И в Хогвартсе, и на войне, и в день, когда Беллатриса пытала меня на ледяном полу Малфой-Мэнора. Поэтому мне было невыносимо, когда Рон хватал меня за руки, поднимал без спроса и вообще каким-либо образом показывал мою слабость. Я ненавидела его за эти моменты. — Прошу тебя, не надо, — умоляя, я возненавидела его еще сильнее. — Если ты… Если ты… Рон, я не смогу тебя простить. И ты себя не простишь тоже. Я лежала под моим неумолимым захватчиком и захлебывалась в тихой истерике. Он просто слушал меня, не соглашаясь, не возражая. Начиналась гроза, заявляя о себе еще неясными раскатами грома. В окно приглушенно скреблись ветки молодой липы, и казалось, что за нашей разыгравшейся драмой кто-то наблюдает, хотя, учитывая расположение спальни на втором этаже, это вряд ли было возможным. Я не знаю, что повлияло на Рона. Наверное в его пьяной голове щелкнули отблески сознания, поэтому он все-таки ослабил хватку. Рывком поднялся, отошел к стене и в напряженном движении запустил пальцы в волосы. Наступило саднящее душу облегчение: я была спасена. Слезы, уже не скрываясь, прокладывали дорожки по моим щекам. Я приподнялась, дотянулась до палочки и вновь посмотрела на Рона. Он был сам не свой, похожий на жертв «Империуса». Кто-то скажет, что «Авада» и «Круциатус» — самые страшные вещи в жизни волшебника. И будет неправ. Вряд ли есть нечто более коварное и бесчеловечное, чем «Империус», который делает тебя марионеткой в чужих руках. Я видела сотни жертв этого заклятия во время и после войны. Люди-призраки. Больше всего я боялась именно их, неконтролирующих себя, способных совершить все. Да, той ночью Рон определенно был похож на жертв «Империуса» и пугал меня этим до ужаса. — Прости. Прости, Герм, — шептал он в болезненном надрыве. — Прости. Я не отвечала, боясь пошевелиться. — Тебе лучше съехать. Как можно скорее, — наконец прохрипела я и на всякий случай направила палочку прямо на Рона. Он смотрел на меня в немом оцепенении. Мы никогда так открыто не конфликтовали. Моя рука дрожала, но я не сомневалась в том, что смогу нанести первый удар. В ту секунду для меня было важно лишь одно — моя жизнь. А тот расплывчатый от слез силуэт на конце моей палочки давно перестал быть другом, которого стоило бы защищать ценой этой самой жизни. Теперь для него существовало лишь одно определение — враг. Он это понял и потому тихо покинул спальню, больше не взглянув в мою сторону. Я сидела на измятой кровати и вспоминала руки отца. Сильные, но такие безопасные, готовые защитить меня от всего мира. Вспоминала, как мы гуляли по солнечной поляне, залитой одуванчиками. Я то убегала от него, то возвращалась вновь, а он принимал меня в свои надежные объятия. Мне было хорошо и спокойно в его руках. Так спокойно, как никогда и ни с кем больше не было. Я была без сил, выжатой до капли, но все же заставила себя поставить на комнату несколько защитных заклинаний. Потом подошла к окну, чтобы задернуть занавески. Густая ночь опустилась на Лондон, примяв под собой траву. Вдалеке на горизонте вспыхивали молнии. Фонари почти не давали света и были более тусклыми, чем обычно. На мгновение мне показалось, что в тени липы кто-то был. «Мираж», — решила я, вернувшись в измятую постель. Оставшуюся ночь мне снилось, как я простреливаю рыжую голову своего бывшего мужа.