Её дневник

«Грязные похождения Золотой девочки» — заголовок утреннего номера «Ежедневного пророка» не отличался оригинальностью. После моей вчерашней выходки следователь Хоггарт, вероятно, решил побыть чуть более откровенным с редактором этой газетенки. Так родилась главная новость дня, раскрывающая правду и неправду о наших отношениях с Малфоем. Неправда вышла интереснее. Газеты в больнице разносили вместе с завтраком, так что у меня не было выбора. Медсестра вручила мне свежий выпуск новостей, с наглым любопытством поглядывая на меня. «А в былые времена гонцам с плохими вестями отрубали голову», — вспомнилось мне. К последнему абзацу я порадовалась, что «Пророка» просматривают школьники, иначе журналистка в своих фантазиях могла бы разойтись до полноценного эротического романа. Не знаю, что меня добило больше — выплывшая наружу правда, пошлый избитый заголовок или слово «грязные», вызывающее неприятные ассоциации, — но минут десять в то утро я проревела без остановки. Потом посыпались сообщения от друзей, приятелей и людей, которых я видела раз в пять лет. Это же Британия — здесь все любят читать утреннюю прессу. Уж лучше бы любили думать. Я ответила только на звонок родителей и то достаточно сухо, без лишних подробностей разъяснив, что упала в обморок и теперь лежу в больнице. Мама осторожно спросила насчет Малфоя, но так и не дождалась правды. Не припомню, чтобы она выписывала магические газеты. Ближе к обеду мне пришлось выключить телефон и поставить на окно заклинание, отводящее сов. И тогда наступила ласкающая слух тишина, которую изредка нарушали неясный шум в коридоре да беготня медсестер. Еще полдня я проспала, а вечером медсестра сообщила, что меня пытались навестить. Как выяснилось, доктор запретил пускать ко мне посетителей, особенно после утренних новостей, разлетевшихся по всей стране. Она держала в руках маленькую серебряную розу. Я легко догадалась, кому принадлежал этот изящный жест, и эта догадка заставила меня едва заметно улыбнуться.

***

Дни в больнице летели быстро, несмотря на то, что я лишь спала и ела, ела и спала. Иногда принимала зелья, устрашавшие меня своими сложными названиями. Ко мне по-прежнему никого не пускали, телефон был выключен, совы настойчиво кружили за окном. Мне нравилось сидеть около него и наблюдать за хмурыми птицами. Еще я смотрела на большие дождевые тучи, своими кристальными слезами предвещавшие начало октября. Один раз встретилась взглядом с Малфоем. Должно быть, он снова пытался пройти ко мне. В темной мантии и с черным зонтом, он стоял на пустынной площадке внутреннего дворика больницы и долго смотрел в окна моей палаты, пока я не решила вернуться в кровать. А после этого очередная серебряная роза оказалась на моей тумбочке. В больнице мне перестали сниться кошмары. Я действительно чувствовала себя лучше, чем дома. И даже проскальзывали мысли остаться здесь как можно дольше. Мне было спокойно, был нормальный сон, сносная еда и не было самого главного — проблем. Они с нетерпением поджидали меня за стенами больницы. Поэтому, когда в один из понедельников доктор подготовил документы к выписке и вручил их мне, я взорвалась истерикой. Меня успокаивал почти весь персонал больницы, и только после слов «специалист по душевнобольным», промелькнувшем в толпе врачей и медсестер, я пришла в себя. Неспешно собрала вещи, дождалась позднего вечера, попросила вывести меня через черный ход и благополучно добралась до дома. Никто и не узнал о моем долгожданном возвращении. Следователи, друзья, журналисты и даже Малфой — все мирно спали. Сложностью номер один стал Гарри. На то он и лучший друг, чтобы становиться первой вернувшейся проблемой. Примерно в два часа ночи он стоял на пороге моего дома и тарабанил в дверь, а в два ноль пять уже читал мне нотацию. — Малфой? Это подобие человека? — его замечание я постаралась пропустить мимо ушей. — Ты понимаешь, что тебя ждет после этого?! А я похожа на человека, который не понимает? Да, Гарри, я все прекрасно понимала и молчала, потому что так проще. Для тебя. — Я не узнаю мою Гермиону, — он развел руками в попытке привлечь мое внимание. Я смотрела сквозь него в попытке абстрагироваться от этого тупого монолога. — Кажется, я знал тебя всю жизнь, а теперь не понимаю, кто ты и зачем подменила рассудительную правильную — настоящую Гермиону. Я тоже себя не узнаю. Уже лет пять наверное. — Одиночество, да. Все его боятся. Но кидаться в постель к Малфою?! — Гарри ходил из стороны в сторону, чем сильно действовал мне на нервы. — У вас с Роном был шанс! После этих слов мне стало ясно, что этот монолог ни к чему не приведет. Какой шанс? О чем вообще речь? После всей нашей с Роном нелюбви, непонимания, измен и боли. У нас не было ни единого шанса, Гарри! Меня сильно замутило, поэтому я поднялась с дивана и молча двинулась в направлении туалета. — С Малфоем ты потеряешь все, — бросил он мне в след. Когда я дошла до туалета, в коридоре с силой хлопнула дверь. Так я лишилась лучшего друга. Утром меня подло поджидала проблема номер два. Я пришла в Министерство на чугунных ногах, ведь мне совершенно не хотелось туда возвращаться. Я боялась того, что меня ждет, боялась любопытных взглядов, сплетен за спиной и гнева начальства, но и представить себе не могла, чем на самом деле все кончится. Шумный коридор, заполненный спешащими к своим местам чиновниками всех рангов, практически стих, стоило мне перешагнуть порог Министерства. Мне не впервой было чувствовать себя изгоем, этаким профессором, волей случая оказавшимся в придорожной таверне. И все же каждый раз переживать это — жутко. Мне хотелось крикнуть людям, чтобы они перестали вести себя, как идиоты, и вернулись к своим делам. Но я просто прошла мимо под оглушающий звук тишины. Адель, секретарша, даже не поздоровалась со мной, плотно поджав губы и выразив тем самым неудовольствие по поводу моей персоны. Ее поведение подсказало мне, что все очень-очень плохо. И мысли мои подтвердились, когда Ральф без стука и приветствия вошел в мой кабинет. — Я думаю, ты и сама все понимаешь, — сказал он бесстрастным тоном. — Не понимаю, Ральф. — Близкая связь с семьей, подобной Малфоям, в наше время неприемлема для сотрудников Министерства, особенно для чиновников твоего уровня. — Не стоит делать выводы о моей, как ты говоришь, близкой связи с Малфоем, основываясь только на вырезках из газет, — я перешла в наступление. — Я и не делаю выводов — их делает общество, на которое ты работаешь. И обществу вся эта ситуация вряд ли нравится, учитывая исчезновение твоего мужа. — Бывшего мужа, — поправила я нервно. — Гермиона, пойми, тебя все считают «Золотой девочкой». Ваш с Уизли брак считали «золотым». А теперь что? Подружка пожирателя? — Бывшего пожирателя. — Как бы он ни пытался отмыться своими деньгами, все до сих пор помнят его «заслуги». Ральф, похоже, еле сдерживался, чтобы не залепить мне пощечину. Он сделал глубокий вдох, откинулся на спинку стула и потер подбородок, но никакой задумчивости в глазах не было — значит, решение уже принято, его нужно только озвучить. — К чему этот разговор? — поторопила я. — Ты сама знаешь, к чему. Гермиона… Ты должна уйти по собственному желанию. Министерство спровоцировано этим скандалом. Когда все утихнет и Рона найдут, ты сможешь вернуться, если будет место. Ну вот и все. Доигралась. И опять кажется, что это происходит не со мной, — я лишь смотрю очередной жуткий сон. Ральф больше ничего не сказал мне. Ни благодарностей, ни ругани, ни похвалы. Все еще не осознавая происходящего, я собрала вещи, скопившиеся за несколько лет министерской работы. Сплошной хлам, никчемный и бесполезный. Я — часть этого хлама, выброшенная за борт корабля, которому посвятила несколько лет своей жизни. Ночи, дни, нервы, силы. Порой мне казалось, что я проводила здесь больше времени, чем дома, с Роном. Может, стоило делать наоборот? Впрочем, Рону я тоже была не нужна. Я покинула Министерство так же, как вошла в него, — в оглушающей тишине. Мне не было стыдно или неловко. Я словно погрузилась в глубокий наркоз, и больше ничего не чувствовала. Должно быть, наступил предел, мой личный предел боли и страха. Я шла и шла по коридору, пока не скрылась от сотни осуждающих глаз. Резкий порыв октябрьского ветра ударил по лицу и рукам. Меня пробрала дрожь — то ли из-за моросящего дождя и ветра, то ли из-за всего того, что случилось за последнее время. Прохожие оборачивались, машины мчались мимо, то и дело обрызгивая меня водой из ближайшей лужи, а я все стояла, не в силах сдвинуться с места. Капли дождя на лице смешивались с моими слезами. Вот так живешь себе правильной жизнью, иногда помогаешь людям, но чаще просто стараешься не мешать, вовремя говоришь «спасибо», «пожалуйста», «простите», и думаешь, что с хорошими или, по крайней мере, неплохими людьми случаются только хорошие вещи. А потом — раз! И тебя выбрасывают на холодную грязную улицу, под противно-моросящий дождь.