Её дневник

Секунда. Вторая. Третья. Четвертая. Потолок ванной слабо освещала старая запылившаяся лампа. Темнота выглядывала из углов, сгущалась надо мной, подобно небу, предвещающему скорую грозу. Тени вперемешку с бликами от пары свечей спускались вниз, царапая своими когтями мое тело. Вода давила на легкие. Я думала над тем, хочу ли подниматься и вдыхать спасительный глоток жизни после всего, что случилось за день, и поэтому просто продолжала лежать в воде. Спустя какое-то время мое тело совершило полный отчаяния вдох, но вместо воздуха получило только глоток воды. Чьи-то сильные руки тут же выхватили меня из нее. Быстро, грубо, свирепо. Я закашлялась, пытаясь прийти в себя. Посмотрела на эти руки. Эти удивительные руки: бледные, утонченные, с невероятной для них силой. Подняла взгляд. Малфой. Или его двойник, потому что сам на себя он был не похож. Весь — сосредоточие холодного гнева. Мокрая рубашка, закатанные рукава. Челюсти сжаты в немой ярости. Он подхватил меня, одним движением вытащил и усадил на скользкий кафель. Что-то прокричал, наверняка злое и обидное, но я не услышала — все еще откашливалась и дрожала от резкого ощущения холода. Малфой наконец замолк, сел рядом и опустил голову, как поверженный. — Я не хотела ничего такого… Я не смогла бы, — из моей груди поднялся хриплый голос, совершенно мне не знакомый. — Знаю, — ответил он тускло. — Ты весь день не отвечала на письма, и я решил проверить, все ли в порядке. Дверь была открыта. — Все совсем не в порядке, но я не стала бы причинять себе вред. Рон не понял бы. — Знаю. — А ты понимаешь. Мое откровение проникло в его мысли. Он повернулся ко мне. — Никогда больше не делай так, Грейнджер. Его откровение удивило меня. Я посмотрела на Малфоя будто впервые. Все мое было в нем: война и мир, гибель и спасение. Я и он — это было неизбежно. Он подошел ко мне на том министерском приеме, словно другого пути вовсе не существовало. Если бы тысячи миль вели его в обход, если бы секунды дали обратный отсчет, а планеты не вращались вокруг солнца, я все равно оказалась бы там, в его руках. Только было непонятно, почему я? В наших отношениях было что-то ненормальное и определенный подтекст, который я все еще не могла прочитать. Мы встречались несколько месяцев. Спорили, говорили, упивались друг другом. Малфой стал отцом моего ребенка, день за днем вытаскивал меня из мутной воды — в прямом и переносном смысле. И все же в этот вечер, когда моя дверь доверчиво открылась для него, в моей голове промелькнула неосторожная мысль: добром наш роман не кончится. — Никогда, — повторила я глухо. Он пододвинулся ближе, осторожно взял в ладони мое лицо, большим пальцем провел по губам и поцеловал меня мягко. Так не по-малфоевски. Мое дыхание застопорилось, боясь спугнуть момент. — Это извращение, Малфой, — я ухмыльнулась на его манер, — Заниматься любовью рядом с унитазом и мусорным ведром. — Извращение — делать это под носом у твоего начальства. — У меня больше нет начальства, — боль, чуть было уступившая место улыбке, кольнула снова. Малфой в задумчивости нахмурил брови. Я высвободилась из его объятий, нехотя поднялась и тихо произнесла: — У меня был паршивый день. Я хочу это отметить.

***

Мы шли по темным холодным улицам. Та ночь была нашей бесконечностью. Лондон опустел, и в этой тишине мне было уютно. Моя жизнь петляла закоулками и так запуталась, что мне оставался один-единственный вариант: вдыхать эту ночь. В моей ладони лежала его холодная рука — мой личный маяк в большом безразличном городе. Я говорила обо всем, что терзало меня. Умолчала только об одном секрете — о маленьком бьющемся внутри меня сердце. Остальные же слова текли просто. Брак с Роном, его безразличие, исчезновение, детектив с писклявым голосом, безвкусные заголовки газет, людская молва, разборки с Ральфом — все уходило во тьму, опустошая мою душу, оставляя ее нетронуто-чистой. И Малфой забирал часть этого, впитывал в себя. Он то смеялся, то вдруг мрачнел, слушая рассказ о перипетиях моей послешкольной жизни. Мы шли, иногда бежали по темному бульвару, нескончаемо длинному, вдыхали чистый сырой после дождя воздух и, должно быть, походили на счастливых влюбленных. Когда время двинулось за полночь, а над рекой во всю свою мощь взошла луна, мы, уставшие от долгой прогулки, опустились на ближайшую скамейку. Она стояла одиноко на высоком холме, откуда открывался лучший из всех возможных видов на Лондон. Именно отсюда, с этого холма, он походил на город, в котором хочется любить. — Почему люди хотят видеть только хорошее в других? Почему всегда нужно выглядеть счастливым и непременно достигать успеха? Иметь крепкое здоровье, правильную ориентацию, неподкопаешься-чистых родственников, кристальную репутацию. Неужели у всех жизнь движется по линейной и нет обрывов, нехоженых троп, глухих лесов? Малфой не отвечал мне. — Все вокруг хотят видеть идеальных людей, марионеток. И вроде бы ты стараешься идти по линейной, стараешься быть практически идеальной марионеткой с приветливой улыбкой на губах. Но вот наступает момент, когда все рушится, а ты летишь в пропасть, не зная, как дальше. Тогда все вдруг поворачиваются к тебе спиной, боясь увидеть изнанку жизни — боль, страх, унижение. Порой отворачиваются даже самые близкие, от которых совсем не ждешь. — Личный опыт? — спросил он с горькой улыбкой. — Возможно. Пока я была «Золотой девочкой», у которой все получается, люди были рядом. А потом… — Знаешь, Грейнджер, вся штука в том, что у всего в этой жизни есть обратная сторона, с которой люди боятся сталкиваться. У тебя, например. И у этой луны тоже — посмотри на нее. Все, что ты видишь сейчас, — вполне себе очаровательно. Но другая ее сторона покрыта тьмой, непроглядной и неизведанной. Захочешь с ней столкнуться? Вряд ли. Никто не захочет. — Ты тоже? — в моем вопросе читалось слишком много потайного смысла. — Я не боюсь темноты и, если на то пошло, мне нравится обратная сторона твоей луны. Мне все очень нравится в тебе, Грейнджер. Мы сидели так долго-долго. Разглядывали чарующий ярко-желтый диск, озаривший своим бледным светом ночное небо. Мы были близки друг к другу, на грани откровения. В ту ночь я поняла и приняла другую сторону моей жизни — неправильную, проходящую совсем не по сценарию. Это было еще одним глотком свободы после долгой жизни в кем-то принятых рамках. Меня пугало только то, что у Малфоя, казавшегося под мистической луной чуть ли не принцем из сказки, тоже была своя обратная сторона, о которой я знала непозволительно мало.