you make me blue

Youʼre a supernova and Iʼm a space bound rocketship.

Роскошный, лоснящийся Чимин заходит в студию и крадет на себя всё внимание. Бросает сумку в угол и стягивает с плеч белоснежную куртку. Заглядывает в зеркало на стене, поправляет волосы, а Чонгук настраивает камеру, приготавливая всё к работе.  — Что я должен делать? — модель сухо оглядывает голые стены и как-то неоднозначно усмехается, обнаружив из мебели одну лишь двуспальную кровать на металлических ножках. Ни разу не удивляется, когда Чонгук говорит:  — Раздевайся, — голосом безэмоциональной вешалки, — и украшения тоже снимай. Чимин подходит ближе, разбирая на запястье бусинки браслета. Не сильно спешит слушаться.  — Решил выжать из победы всё по максимуму? — спрашивает, расстёгивая крохотную застёжку над сине-зелёными венками. Складывает на свободный стул и берётся за мочку уха, нащупывая гвоздик. Чонгук в его сторону даже не смотрит и это немножко бесит. — Я не собираюсь с тобой спать, — как бы между прочим напоминает, и гвоздики складывает рядом с браслетом. Младший вдруг поднимает на него весёлые глаза, и на пробу делает фотографию табуретки для проверки настроек резкости. Идеально.  — Ты ни секунды не сомневаешься в том, что все мечтают тебя выебать? Чимин не против поиграть в игру, отбивая удар с достоинством:  — Разумеется все, кроме тебя. Так?  — Ты не мог бы раздеваться молча? — и гораздо ласковее, — пожалуйста. Старший уже успевает избавиться от всех блестящих побрякушек в теле и теперь не спеша расстёгивает мелкие пуговицы твердой крахмальной сорочки, а Чонгука это тупое ожидание коробит. За несправедливо дорогим куском ткани показывается плоский живот и глубокая линия между рёбрами. Перед фотографом показывается мальчик, в котором около 58-ми килограмм отлично скроенных, прорисованных мышц и тело, которое можно одинаково сильно любить и ненавидеть. Светлая ткань цепляется за спинку стула, когда Чимин, придерживаясь за неё, освобождает стопы от двухцветных Лоферов. Всё это время Чонгук делает вид, что ему неинтересен завораживающий процесс избавления от одежды, но когда слышится долгая возня с ремешком от брюк, он отвлекается от камеры, присматриваясь к цвету чиминового белья. Ну само собой чёрное. — Что теперь? — Чимину холодно и постель, что позади с пуховым одеялом уже не кажется такой плохой идеей. А Чонгук быстро подходит к нему и на ходу стягивает собственный свитер через голову. Чимин испуганно думает, что прошедший опыт с поцелуем его ничему не научил, и отшатывается назад, ударяясь бедром о ножную спинку кровати, — какого чёрта делаешь? — Надевай, — ему вручают большой свитер крупной вязки, от которого резко пахнет чонгуковыми духами — сильно мужскими, вкусными. В нос ударяет прохладная свежесть акватики, и Чимин мило два раза подряд чихает. Он пропадает пальцами в дырках между петлями, моргает. Сам Чонгук без кофты становится как будто в разы крупнее и нависает над старшим непреодолимой стеной. Это всё очень странно и очень интимно, по правде. Двое полуобнажённых парней и между лицами сантиметры, а всего в одном шаге свежая, застеленная постель. Как часто обстоятельства складываются настолько удачно? Чимин больше не собирается спорить. С таким Чонгуком лучше и не стоит. Во время работы младший становится запредельно собранным и этим самую малость пугает. Чимин затаскивает себя в свитер через огромные рукава и тонет в нём, будто в вязанной воронке. Как-то стыдно, что Чонгуку он был в пору, а Чимину достает почти до коленок. С одного плеча полностью съезжает ворот и обнажает тонкую, нежную кожу. Чонгук просит ещё об одном:  — Смой штукатурку, — или скорее приказывает, — напоминаешь сейчас чью-то сучку. Чимин даже не возмущается. Позволяет Чонгуку им помыкать, как захочется и упиваться этой возможностью уколоть побольнее, потому что завтра всё вернется на свои места и до Чимина опять будет не достать. Так что у Чонгука есть только сегодня. Когда Пак возвращается без грамма макияжа у Чонгука немного срывает крышу. Эта всё походит на одну из его фантазий: тонкий, чувственный Чимин в его одежде и с таким видом, словно секунду назад встал с постели. Он скользит голыми пятками по полу и они у него маленькие, как будто игрушечные. И весь Чимин какой-то миниатюрный, ненастоящий, по-домашнему уютный. Чонгук прячет довольную улыбку за камерой и просит старшего лечь в постель. Осталось ещё кое-что. Одна вещь. И для того, чтобы встретить совершенство, Чонгук сам приближается к краешку кровати и накрывает сильной ладонью чиминов затылок. Пальцами ныряет до самых корней, прихватывая и оттягивая несильно, но ощутимо. Путает все пряди до единой, не оставляя от модельной укладки ни одного напоминания. Запредельно естественный и всё такой же нереальный. Пак Чимин, как личный наркотик любого фотографа. Попробуй извороти его, выверни наизнанку, но он всё равно останется ни на кого непохожим, исключительным произведением искусства. — Ложись, — надавливает на голое плечо, с которого болтается свитер и направляет камеру сверху вниз, забирая первый снимок себе в коллекцию. Чимину не нужно делать много. Ему вообще можно ничего не делать. Только дышать, и фотографии всё равно получатся космическими. Чонгук находит этот момент подходящим, чтобы поддеть: — Кто же знал, что для того, чтобы затащить тебя в постель, потребуется один идиотский спор? Чимин смущается. В объективе фотокамеры это нельзя скрыть и поэтому результат получается ещё лучше, чем Чонгук мог себе представить.  — Если мне понравятся фотографии, я могу дать хорошие рекомендации. Моё слово стоит больше, чем ты думаешь. Чонгук заходит за спину мальчика и наклоняется к самому ушку, удовлетворённо вдыхая не приторный, кисло-сладкий запах зелёных яблок, которым пропитан каждый пшеничный чиминов волосок. Шепчет:  — Если они тебе понравятся, лучше приходи снова. Округлые плечи вздрагивают, голые участки молочной кожи покрываются гусиной кожей. Чимин мнет перед собой белую простынь, подбирая под бёдра складки. Спрашивает:  — Ты не собираешься накинуть что-нибудь на себя? Или это часть творческого процесса — фотографировать без одежды? — Я отдал тебе свой свитер, — напоминает Чонгук, невозможно умиляясь чиминовой реакции. Кто бы мог подумать, что стоит Чимину снять подводку и свои драгоценные безделушки, как законченная стерва превратится в трепетную лань. Ну не загляденье ли?  — Я могу…  — Оставь себе, — снова этот твердый приказной тон, и Чимин, собравшийся сказать, что ему нафиг не сдалась вещь в которой он может заблудиться, просто соглашается. — Ладно, — отвечает, — пущу дворовым котам на клубок. И врет конечно. Свитер ему вообще-то нравится. Запах особенно, а ещё широченные дырки, в которых запросто поместится его ладошка. Чонгук внезапно оказывается уже спереди и прихватывает пальцами за подбородок, дергая к верху. И от таких взглядов должны, наверное, гибнуть внутренние галактики, распадаться на атомы и выжигать кислород из легких. Очень понятно, что от тебя хотят, когда глаза напротив опускаются и залипают на твои губы, а ты (секундочку) уже предупреждал, что ждёт, если повторится прежняя ошибка. Но Чонгук умный мальчик. На своих ошибках учится, от того как-то нехорошо скалится и прежде, чем отойти, щиплет за толстую кожу на подбородке, окрашивая местечко в светло-розовый. Чимин снова спускает непонятные поступки младшего на тормозах и просит поторопиться. — Выпьешь со мной завтра кофе? — спрашивает, когда фотосъёмка заканчивается, а Чимин прячет худые бёдра в брюках.  — Я работаю.  — Мне снова искать дурацкий способ вытащить из тебя согласие? Я ведь могу.  — Не в Корее. Я уезжаю на неделю в Нью-Йорк для съёмок.  — А когда вернешься?  — Вот когда вернусь, тогда и спросишь снова. На этой ноте Чимин выбегает из студии, попутно отвечая на входящий. Чонгук собирает оборудование, радуясь хотя бы тому, что Чимин ушел в его нелепом, растянутом свитере, забыв напрочь о собственной рубашке за тысячи долларов. Чонгук забирает её с собой домой, решая, что на худой конец именно она поможет им встретиться снова.