you make me blue

New York City, please go easy on me tonight Cause Iʼm losing my lover to the arms of another.

Иногда нужно и хочется, чтобы тебя замечали, трогательно потягивали за рукав кофты и просили уделить немножко времени. Потому что очень часто от одиночества невозможно разглядеть в буднях хоть что-то положительное, и от этого к концу недели загибаешься и рассыпаешься в постели хлебными крошками. У Чонгука ноет, царапается и требует хоть какого-нибудь движения по наклонной. Чтобы не плыть по течению, а вцепиться зубами в какой-нибудь сук и вытащить себя на берег. Поэтому он пересчитывает накопленные наличные и покупает билет до Нью-Йорка. Хосок как-то непреднамеренно увязывается следом и это даже лучше. Тот его веселит в аэропорту, в самолёте и по пути в отель, развлекая ещё и таксиста ломаным английским. И Чонгук проезжает Бруклинский мост, уставившись в окно на заполонённую крупными чайками Ист-Ривер и думает, что в одном городе с Чимином уже не так тошно. Даунтаун ночью напоминает ёлку в канун Рождества. Куда ни глянь — огни повсюду. А жизнь закипает, как вода в пузатом чайнике, выпаривая из людей их проблемы. На прохожих читается жирным капслоком над бровями: вытащите из этой рутины, а Чонгук и рад бы, но и самому для начала бы не помешало. Хосок полезен не только для мозгоёбства и переосмысливания простых истин. У него знакомых много, и один из них — Ким Тэхён, оставляет на Чонгуке отпечаток восхитительной неопределённости. У парнишки квадратная улыбка и смех, на который отзывается каждая залежавшаяся кость в теле. Он без конца твердит: нравится, на любую незначительную фигню.  — Нравится Нью-Йорк, потому что он большой и светится.  — Нравятся: такси, дождь и хрустящие утренние газеты.  — Нравится Чон Чонгук. Он красивый и печальный. И Чонгуку делать ничего не нужно, чтобы его захотели, как хотелось когда-то ему. К нему прижимаются прохладными губами со вкусом вишневого бальзама и заполняют тоску по абсолютному совершенству. Тэхён приглашает в себя, в свой дом и на чашку малинового чая с тостами. Ранней осенью в его двухкомнатной, многоцветной квартирке открыты настежь все окна, и за ними вид, от которого хочется жить и испытывать простое, первобытное счастье. Чонгук нависает сверху над своей панацеей, подкладывает под ягодицы стёганное одеяло и забывает, что в столице мира люди связаны красными нитями и за любое беспамятство приходится платить полнейшим раздраем в душе. Сиди потом и думай, как обнулиться и начаться заново, чтобы стать нужным не кому-нибудь, а кому-то конкретному?

***

Чонгук приходит в Центральный Парк по хосоковой наводке, а там, на сланцевых скалах под сводами пышных крон — картина, за которую хочется заплатить душой и сердцем. И, наверное, именно такие моменты расставляют всё по местам. Точнее они не оставляют тебе выбора кроме того, в котором ты либо заберешь себе его целиком и под самую кожу, либо забьёшься в истерике и рассыплешься по брусчатке теми же крошками, которые, как ты думал уже закончились. Чимин смеётся по-детски открыто, прикрываясь ладонями, и так громко, что люди вокруг оборачиваются. Совсем рядом: цветут хризантема и безвременник, над головами врезаются друг в дружку неуклюжие жуки, а уличный музыкант играет на саксофоне «Лизу» Дэвида Сэнборна. И это мгновение хочется проживать вечно. Чонгук прячется за ларьком с воздушными шарами, когда смеющегося Чимина обнимают со спины чужие руки и красиво целуют в светлые волосы на затылке. Можно я придумаю, что ты меня тоже любишь? А ещё, можно это будет твой хороший друг или брат, но не кто-то, по ком ты до слез скучаешь в Сеуле и с кем проводишь беззвездные ночи? Можно?