you make me blue

Even though I got a broken heart At least I got my friends

. У Чонгука есть тысяча и одна причина ненавидеть Намджуна. Но у него не получается просто потому, что Намджун клёвый и ненавидеть его тупо не хочется. Он красит волосы в пепельный и пишет песни, а у Чонгука в телефоне находятся несколько спродюссированых им треков, которые стоят у младшего на повторе почти каждую ночь. Они с Чимином вместе создают визуальную гармонию, которую страшно попортить, но их идеальность лишает покоя. Этот огромный город слишком мал, чтобы потерять в нём все концы. Он упорно сводит людей с людьми и связывает их морскими узлами через океаны. Так Намджун оказывается знакомым Хосока, а Тэхён и Чимин так вообще закадычные друзья уже как лет восемь, и один только Чонгук упорно обрывает все связи с корнями, умоляя оставить его в покое. Празднование чьего-то Дня Рождения заставляет Чонгука нарядиться в лучший свитшот и встретиться лицом к лицу со своими кошмарами. Ему вручают бокал с сухим белым и хлопают по плечу, не то сочувствуя, не то просто, чтобы куда-то деть руку. Хосок много понимает и также много молчит об этом, поэтому все долгие часы разговоров помещаются в минуту тишины и брошенным контрольным в голову:  — Всё совсем херово, да? И в обратной ситуации Чонгук не смог бы поддержать лучше. Чимин с Намджуном у именинника перед носом, а перед носом Чонгука — Тэхён. Берёт под руку и представляет каждого гостя, на которых Чонгук клал большой пребольшой. Смех разносится по залу громче перезвона посуды и не узнать его парень не может. Оборачивается и видит снова эти крохотные ладошки, прикрывающие влажные губы, которые Чонгук однажды целовал. Вытащить бы себя из Тэхёна, подбежать к ёбанному совершенству и попроситься на грудь и под сердце, чтобы ни с кем, кроме Чонгука и до самой смерти таскать друг друга под кожей, переплетаться ногами во сне и жить так, как всегда хотелось. У Чонгука взгляд, наверное, от пиздостраданий материализовался, иначе как объяснить, что Чимин тоже смотрит на него, а не на Намджуна или какого-нибудь ещё фанатика из массы? И взгляд этот не подходит человеку, который только что разносил своим смехом стены из камня. — Ты ему нравишься, — Чимин говорит о Тэхёне, когда младший подкрадывается сзади, дождавшись уединения первого. Становится рядом, задевая плечо и безукоризненно выглаженный пиджак на нём из какой-то (на самом деле неважно какой) коллекции.  — Он мне тоже, — отвечает.  — Тогда почему сейчас здесь, а не с ним? — Потому что я прилетел к тебе. Чонгук не видит смысла во вранье, когда на лице всё написано жирными печатными буквами, обведёнными чёрным фломастером для того, чтобы было заметно на другой стороне Бруклинского моста. Чимин отворачивается и наивно полагает, что ему удалось спрятать маленькую улыбку от глаз, которые не могут перестать любоваться.  — Мы можем стать друзьями, если хочешь, — предлагает, согревая стенки бокала розовыми ладошками. Чонгук не хочет друзьями. Чонгук хочет смотреть, как Чимин курит на балконе его квартиры, в том его огромном дырявом свитере после долгих часов занятий любовью, и так каждое утро. Беспрерывно на повторе. И чтобы целовать в голые плечи, говорить о невозможно простом, например о счастье. Чонгук не хочет друзьями. Он не хочет больше тошнить мыслями о том, как всё невозможно сложно и как больно вставать с постели никому не нужным. Не нужным Чимину. Он мечтает о том, чтобы единственными его проблемами были вопросы из разряда насколько острым должен быть суп и мне постричься на этих выходных или следующих? Но Чимину всего этого не объяснишь. У того в голове до сих пор розовые замки и уверенность, что всё как-то само собой образуется. И чонгукова влюблённость тоже. Пройдет, как простуда. Не стоит вызванивать скорую помощь и орать оператору в трубку, как всё плохо и горит грудная клетка. Это просто инфекция, от которой пропишут антибиотики и посоветуют подышать над ромашкой. А то, что болеть не перестаёт даже спустя годы — не его проблема. — Ты его любишь? На такие вопросы обычно честно не отвечают, но Чимину кажется, что правда не хуже приукрашенного вранья:  — Я ему многим обязан. Он не один раз меня выручал и всегда был рядом. Мы дружили много лет до этих отношений. Я думаю, что это та же любовь только без признаний о вечном. Я с ним не потому, что без него нет смысла, а потому что сейчас этого хочу. И плевать на «долго и счастливо». Мне хорошо. Этого достаточно. — Думаешь, что твои мысли схожи с его? Чимин не отвечает, раскачивая бокал над перилами. Вино переливается через края, пропадая этажом ниже. Чонгук перехватывает ловкие пальцы и согревает в своих, почти переплетая.  — Ты правда думаешь, что к тебе можно так легко относиться? — играется с чиминовыми кольцами, приглаживая на среднем заглавные инициалы. — Я вот, к примеру, видел тебя от силы раз пять и всё равно не могу выкинуть из головы. А он знает тебя много-много лет. Если я в тебя по уши, то, как думаешь, что чувствует Намджун? — Волнуешься за него? — Чимин забывает о правилах, которые сам насочинял для их с Чонгуком кривого общения, и бездумно прощупывает большим пальцем линии его ладони, продолжая прервавшиеся на середине.  — Не за него. За тебя. И притягивает кисть ко рту, сцеловывая острые косточки пальцев. Она нужна обоим — больная нежность в каждом прикосновении и застывшая секунда, после отсчёта которой всё покатится к чёрту. Всего секунда, чтобы представить, как всё могло бы быть, а потом реальность и твердое решение, произносимое непозволительно чувственными губами: — Я его не брошу. А Чонгук не ждал другого. Просто никогда не бывает. Но трудности ведь, по большей части, преодолимы, верно? Вот и Чонгук свои преодолеет, чтобы добраться до своего глобального хорошо и полюбить не только Чимина, но и шрамы на полдуши, оставленные им же. Чимин забирает ладошку, наигравшись вдоволь и спрашивает:  — Ну так что? Будем дружить?