you make me blue

And all the world will read you And you will live forever.

— А я давно твердил, что без косметики ты красивее, — говорит Намджун, рассматривая фотографии своего парня, подаренные Чонгуком. Они не опошлены фильтрами или попытками там замазать, а вот здесь обрезать. Чонгук не пожелал обработать ни одного снимка. Всё правда. Всё о том, из чего Пак Чимин слеплен. Тень от густых ресниц, остатки бессонницы и кожа тонкая, как пергамент. Под большой кофтой много острых и сбитых углов, а на правой коленке почерневший синяк. Губы влажные от слюны, а не от вредных бальзамов. И это всё очень честно и красиво. Чимин, сидящий рядом, в расшитой золотом рубашке и с подведёнными чёрным карандашом глазами, себя не узнает. А фотограф сидит напротив и смотрит с неприкрытой лаской, убеждаясь, что нравится. Не Намджуну. И не громко выражающему своё восхищение Тэхёну. Нравится самому Чимину, и это стоит больше, чем Чонгук мог просить за свою работу. — Я хочу показать их своему знакомому фотографу. Он работает для нескольких крупных журналов. Не против? — спрашивает Намджун, а Чонгук против. Они не для публики. Они для души, а душу не продают за возможность взлететь к звёздам. Собирается отказать, но Чимин наклоняется вперед и цепляется пальцами за чонгуково колено. Просит:  — Пусть покажет, — и Чонгук не может сказать «нет». Такому Чимину непозволительно говорить что-то подобное. Ведь смотрят с трогательной благодарностью и мягко поглаживают через толстую ткань брюк. Позади спину холодит тэхёново дыхание, а на загривке играются недлинными ногтями. У Чонгука ноет под рёбрами от нежности, которую ему дарят за плечами и той, которую хочется отдать мальчику перед глазами и в сердце. Вот только прямые не совпадают, а что делать, когда такое происходит, Чонгук ни в жизнь не ебет. Математика со школьной скамьи давалась тяжело или не давалась вообще. Вот только школа давно осталась позади, а ума не прибавилось. — А меня сфотографируешь? — тэхёновый шёпот прорезается через мысли-уравнения, и вопрос вроде бы простой, как дважды два, но Чонгуку не сосчитать, потому что ответа также ждёт и Чимин, сидящий напротив, успевший отнять ладонь и обнять ею красивым браслетом намджуново запястье. Чимин глядит, не моргая, слабо отзываясь на какую-то незначительную реплику молодого человека и всё знает, всё понимает. А правда в том, что Чонгук не сможет. Тэхён офигенно красивый, неземной и любить его, наверное, легко и не больно, только вот у Чонгука на изнанке расцарапано уродливым почерком: пакчимин, до самого мяса, и его оттуда уже ничем не вывести. Чонгук, правда, пытался. Никак. Тэхён удостаивается утешительной улыбки, говорящей что-то вроде: когда-нибудь. Не сегодня. Не в этом городе и не в этой жизни. Давай, ты подождёшь до следующей, когда я смогу тебя полюбить? И Тэхён доверчиво улыбается в ответ, истончая в Чонгуке всё стены и перекрытия, как будто соглашается. А на самом деле не очень понимает, потому что у самого нигде и ни за кого не царапается. Тэхёну нравится Чонгук. У них был секс. Было охуенно. А на остальное радары не реагируют.

***

Чонгук собирает один чемодан для вылета из Нью Йорка, который за неделю осел тоской в горле и непривлекательной правдой. Выходя из отеля, он поднимает голову и замечает, как в одном из окон опускаются жалюзи, в другом загорается тусклый свет слабой лампы, и люди за сквозными окнами: скучают, пьянеют, дерутся и мирятся. Где-то начинаются любовные истории, где-то они заканчиваются, люди рождаются и погибают, а кофе из Старбакс отдает горечью и накрывает губы остывшей пенкой. Город встречает печальную осень и просит: пройди, пожалуйста, безболезненно. Ну или хотя бы не западай слишком глубоко, потому что потом не помогают никакие таблетки. Одно жёлтое такси забирает очередное разбитое сердце, и если подышать на стекло, на нём проступает оставленное предыдущим «и это пройдет». Чонгук сильно хочет верить, дорисовывая под двумя точками улыбку.