you make me blue

Good kids with a devil side Just fooling around again.

— Твоя работа понравилась Юнги-хёну, — вещают Чонгуку из его мобильного телефона, когда тот принимает вызов от неизвестного номера. — Хочет с тобой встретиться. Приезжай ко мне. Адрес сброшу смс. Голос определённо принадлежит Пак Чимину, и Чонгук думает «какого хуя?», накидывая на плечи куртку и пробивая адрес по навигатору. На улице дождь, а зонтика у парня просто нет. Он бежит до автобусной остановки, от остановки до метро, от метро до чиминового дома, и толку от этого бега никакого. Всё равно вода щекочет лицо и забирается под футболку, сокращая от прохлады мышцы живота. Красивый Чимин ожидаемо и живёт так же. На последнем этаже зеркальной многоэтажки, через холл с кремово-белыми занавесками, ворсистым ковром и услужливым сторожем. Чимин приглашает в квартиру и быстро приносит банное полотенце, предлагая что-нибудь выпить. Чонгук очень хочет напиться, но просит воды и открыть форточку. Естественные звуки дождя успокаивают, а в большой комнате нечем дышать, кроме чиминовой сахарной туалетной воды.  — Ты весь вымок, — говорит старший, садясь на том же диване, что и Чонгук. У него в руках ещё одно полотенце, чтобы помочь высушить волосы и участки плеч, шеи, которые сам Чонгук пропустил. Вытирает влажные пятна за ухом, задевая проколы и спускается до позвонков, решая:  — Сними футболку. Я принесу твой свитер. И дёргается с места, чтобы подняться, но Чонгук возвращает на место, несильно потянув за мягкую кисть.  — Он твой. Не нужно.  — Мой, — соглашается Чимин, избавляясь от горячих пальцев на своей коже, — и я заберу его после того, как твоя футболка высохнет. Всё равно уходит, а Чонгук сверлит тяжёлым взглядом спину и стягивает через голову потяжелевшую синтетику. Ему трудно не сорваться, когда Чимин делает так много, чтобы усложнить задачу младшего и свести на нет навыки самоконтроля. — Юнги скоро приедет, — возвращается, держа знакомую тряпку. — Если ты ему понравишься, то поднятие на вершину будет очень скорым. Чонгук подхватывает Чимина за пояс и притягивает к себе, как-то очень просто усаживая к себе на колени. Чимин упирается подушечками пальцев в обнажённую грудь, под которой очень явно ощущается глухое биение сердца. Оно отбивает розовую кожу ладоней и запоминается в отпечатках. Всё так, как должно быть — уверен Чонгук. И впервые новую мысль хочется задержать в себе, как и эту пагубную привычку делать то, что запрещается. Это чревато последствиями, и так точно не поступают умные люди, но Чонгук никогда и не говорил, что он умный. Ведь только дураки влюбляются так, что ладони горят лишь от прикосновения к его одежде, а от взгляда, наполненного укором, хочется петь. Чонгук настолько тупой, что позволил себе вцепиться в одного человека и пустить в него свои корни так глубоко, что если теперь и оторваться, то только по частям и без шанса на реанимацию. Где здесь здравый смысл? И почему Чонгуку он не нужен, когда можно грудью прижаться к Чимину и спросить: — И тогда ты дашь мне шанс? Чимин слабо улыбается, рисуя указательным пальцем на коже между пятым и четвёртым ребром младшего. Отвечает:  — И тогда у тебя будет много таких, как я.  — Почему ты себя настолько недооцениваешь? — сжимает чиминовы бока только в пол силы, но замечает, как дёргаются его губы, и опускает руки ниже, с большой заботой оглаживая крепкие бёдра, спрятанные за шортами. — Вы с ним… как часто вы говорите о тебе? — Мы не настолько близкие друзья, чтобы ты мог о таком спрашивать, — слышит в ответ и по-больному смеётся. Коротко и недолго, как будто откашливается чиминовыми острыми гранями, которые вскрываются в глотке. — Кстати твои руки на моей заднице — тоже не дружеский жест. Убери их и надень свитер. После сказанного пытается выбраться, но Чонгук вцепился намертво большими длинными ручищами, готовый подставить голую грудь для ударов, только чтобы Чимин позволил ещё недолго поддержать его у сердца.  — А что я могу спросить? Чимин вдруг успокаивается, опускается назад на колени и серьёзно отвечает:  — Ты можешь спросить о том, сколько раз Намджун в меня кончил прошлой ночью. К примеру.  — Дрянь, — скрипит зубами Чонгук, поддаваясь. Подлая и восхитительная, на которую Чонгук не имеет никаких прав. А так бы хотелось опрокинуть на диван, на пол, хоть куда, где можно было бы содрать все дизайнерские шмотки и заставить повторять этими губами его имя, вдалбливая в Чимина одну простую истину — не оттолкнешь, сколько ни сочись ядом. Я без тебя загнусь. И ты без меня тоже. — Сколько? — еле шевелит ртом, принимая правила игры. Чимин, правда, не ожидал. Сам виноват. Кто же знал, что Чонгук такой непробиваемый? Смотрит пристыженно куда-то в спинку дивана и нехотя отвечает:  — Нисколько. Он всегда кончает в резинку.  — У него есть причины тебе не доверять? Чимин, наконец, смотрит на самого Чонгука, и так просто, как будто о погоде, бросает младшему в лицо, оставляя своим дыханием ожоги:  — Ты. И дышит на веки, нос и ресницы запахом, кажется, земляничного йогурта, а это короткое «ты» простреливает Чонгуку позвоночник и заполняет внутреннюю пустоту весной. И какая нахуй, разница, что в открытое окно барабанит дождь, а с ближнего клёна срываются пожелтевшие листья. Весна — это состояние души, когда происходит что-то сильно хорошее и когда ты живешь, а главное хочешь жить, держаться за руки, сгорать дотла и возрождаться заново. Новым, просветлённым, любимым. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает, сталкивая их носами. У Чимина он от чего-то холодный, хотя без футболки здесь именно Чонгук.  — Не знаю. Чимин снова говорит правду. Он запутался. Он тоже не железный. А Чонгук умеет путать и путаться под ногами, а ещё очень красиво рассказывать о сильных чувствах, и эти самые чувства разделять напополам, скармливая одну половину Чимину. Чонгук понимает и спрашивает по-другому:  — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? И Чимину достаточно только немножко опустить голову вниз, собираясь кивнуть, когда Чонгук врезается в губы, о которых нельзя говорить, а нужно сцеловывать до боли. И уже не так, как в первую встречу, а мокро, громко и невозможно жарко. Сталкиваясь всё теми же носами, прикусывая кончик чужого языка передними зубами, зализывая с него свежую ранку. Чимин стирает пальцы о твердые плечи, когда собственный корсет костей сжимается в кольце рук младшего. И когда нужно остановиться, чтобы не размазало горячей волной от одного поцелуя, Чимин просто не может и, как альтернатива, вспоминает о том, что заставляет дышать: россыпь звезд на небе за городом; запах в магазине конфет; Чон Чонгук и его уверенность за обоих, что они поступают верно; прикосновения его пальцев к пояснице и сила, с которой тот собирает упругую кожу. Если всё это неправильно, тогда почему так хорошо в процессе? — И что теперь? — Чонгук радуется, как маленький ребёнок, трясь о чиминову щёку, прикрыв глаза. Этого безбожно мало, но хватит, чтобы будущей ночью заснуть крепким сном без сожалений.  — А теперь надевай свитер и сполосни лицо, — Чимин спрыгивает с колен, пользуясь расслабленностью младшего. — Юнги вот-вот будет здесь. Самому бы тоже не помешало. Скрывая волосами покрасневшее лицо, Чимин убегает в ванную и шумит водой из-под крана несколько долгих минут. Чонгук успевает осушить стакан воды, надеть наконец-то грёбанный свитер и, уткнувшись в него носом, заметить, что пахнет он непонятной смесью духов разной ценности. Чимин так и не постирал его после той фотосессии, и носил ещё пару раз, после чего повторно вручил прежнему хозяину. И теперь свитер носит запахи обоих, создавая универсальный, неповторимый. Чонгук дышит в него большой улыбкой, не собираясь скрывать эти ощущения, от которых тебя кроет, колошматит и чуть-чуть болит живот. Это правильно. Должно быть. Чонгук почти верит. У них остается ещё где-то пять минут до прихода знаменитого фотографа, и Чонгуку нужно знать:  — Если я добьюсь признания и славы. Если смогу предложить всё, что предлагает тебе он. Ты бросишь его ради меня? В глазах вернувшегося Чимина разочарование. И это не к добру. Красивый, глянцевый мальчик с нежными губами и потрясающей белой кожей взрывается.  — Как вы все не поймёте, что дело не в размере кошелька и дома, в котором живешь! Тут не только ты и я или я и Намджун. Это моя жизнь! Моя, понимаешь? Я не товар на аукционе, который можно выкупить, если предложить побольше. Меня выворачивает от таких, как ты, что пускают слюни и шипят, как змеи: хочухочухочу. Зато я теперь больше ничего не хочу, кроме того, чтобы перестать это слышать. Так что, будь добр, заработай на мальчика подороже и иди на хуй, — хватает ключи от машины и джинсовую куртку. Перед самым выходом останавливается, чтобы сказать ещё одно, последнее, — Юнги написал, что поднимется через минуту. Как закончите, я надеюсь тебя больше здесь не увидеть. Пока просто предупреждаю. Всего хорошего. Хлопает своей же дверью и чонгуково счастье лопается мыльным пузырем в районе солнечного сплетения, где совсем недавно струился белый свет. Опрокидывает низкий кофейный столик с журналами и пепельницей, запуская её колесом по всей гостиной. Отпускает Чимина, чтобы отпустило его самого. Не смертельно. Чонгук справится. Они справятся.