you make me blue

Go ahead and cry little boy Nobody does it like you do

Как Чимин и предсказывал, с крепкой хваткой Юнги на плечах и его связями, Чонгук поднимается быстро и почти безболезненно. Спустя шесть месяцев подписывает контракт с популярным журналом, фотографирует для других изданий на временной основе и купается во всеобщей зависти. Конечно меняет съёмный гадюшник на двухкомнатную квартиру с широким балконом и охраной перед входом. Всё реже ночует в этой самой квартире, зарабатываясь до состояния полнейшей осени. Но всё ещё не пьет и не курит, а только принимает для души в особенно холодные вечера, когда Чимин где-нибудь за границей. За прошедшие полгода они виделись не более пяти раз. Чонгук думает, что ещё одна неделя и он потеряет рассудок. Долгожданная встреча происходит в баре, название которого Чонгук забывает, как только переступает порог. Его держит за руку Тэхён, который в городе ради Недели Моды, играется с пальцами, пьяно лижет за ухом. Рассказывает о том, как сильно хочет поехать к Чонгуку домой и попробовать на его новом обеденном столе из чёрного дерева. Чонгук не слушает. Подходит к знакомым лицам и не сводит глаз с одного единственного. — Мы сегодня вернулись из Бостона, — вещает Намджун, которого Чонгук сначала даже не замечает. Тэхён падает напротив него, а младшего тянет за руку, чтобы уселся перед Чимином, который теперь взаправду сияет.  — Покрасился? — ахает Тэхён, запуская пальцы в платиновую стрижку, нарушая идеальную гармонию. Чонгук прячет собственные ладони под стол, боясь не выдержать и сделать то же. Только гораздо ласковее, и обязательно убрав одну прядь перед глазами долой, чтобы не мешала, пока будет любоваться. Хосок ставит на стол поднос, заполненный стопками текилы и томатным соком. Командует о начале великой попойки. Чонгук плюёт на свою непереносимость алкоголя и обжигает горло первой порцией. — Слышал, что у тебя теперь появилась собственная студия, — вспоминает Намджун в середине обсуждения успехов младшего, — и парочка мартышек в подчинении.  — Он у нас теперь большой босс, — гордится Хосок, сжимая Чонгука в плечах изо всех сил. Смеётся в ухо жаркой текилой. Чонгук морщится, понимая, что очень скоро придется тащить его на себе до дома. У Чонгука до сих пор нет прав, а соответственно и машины. Тэхён уже далеко от своих друзей пристает к бармену, неумело флиртуя развязанным языком, и присутствующим немножко удивительно, что Чонгуку глубоко плевать на поведение его партнера. А так и есть. И ему не стыдно. В наше время разве кто-то задумывается о верности? — Чем ты сейчас занят? Чонгук даже не обращает внимания на того, кто задает вопрос.  — Есть один проект, над которым я сейчас работаю, — отвечает, занимаясь подсчетом опустошённых рюмок на столе. — Но пока не могу найти подходящую модель. Двадцать две. — Так, может, Чимин согласится? — предлагает Хосок, принимая в себя двадцать третью. Чонгук застывает, медленно поднимая взгляд на мальчика напротив. Тот удивлен не меньше и молчит. Единственные трезвые среди друзей и любовников, но не способные связать и одного слова, неотрывно глядя друг на друга. — Пиздатая идея. Да, малыш? — говорит Намджун и притягивает огромными ручищами к себе несогласного Чимина. Чонгук сжимает кулаки до побелевших костяшек. Надо было нажраться, чтобы не испытывать подобного дерьма и перестать различать чужие речи. Умный Намджун никогда бы не предложил своего малыша Чонгуку в трезвом виде. Даже на одну фотосъёмку. И Чонгук как-то зло усмехается, поднимая за устную договорённость двадцать четвёртую, благодаря длинный намджунов язык и его неспособность противиться алкоголю.

***

Это похоже на плохую шутку. Чимин в чонгуковой студии, только на этот раз вместо кровати — пастельно-голубые простыни по всей студии.  — Где все? — спрашивает о персонале, хотя прекрасно знает ответ. Чонгук опускает стойку для фотоаппарата, регулируя держатель. Даже не смотрит, когда просто отвечает:  — Я их отпустил, — затылком чувствует испытывающий взгляд на себе и добавляет, — они нам не понадобятся. Сними, пожалуйста, всю одежду до пояса.  — Ну конечно. — Ты мне не доверяешь? — младший оборачивается на платинового мальчика, нервно перебирающего свои мягкие пальцы. Чонгук не хочет пялиться, но не получается. Чимин машет головой, и Чонгук не понимает, значит ли это, что он ему доверяет либо наоборот. Так или иначе, Чимин цепляет пуговицы рубашки, обнажая меловые грудь и живот. Чонгук мажет руки в липкой, крошащейся на пол субстанции и просит: — Подойди.  — Я думал, что ты терпеть не можешь подобную мишуру. Модель становится перед фотографом, нервно жуя нижнюю губу, когда на его грудь ложатся большие сильные ладони. Чонгук втирает в чувствительную кожу серебряную краску с блёстками, почему-то греясь мыслью о том, что Чимину что-то о нём известно. — Ты сияешь, — произносит Чонгук сухими губами, — а я хочу, чтобы ты ослеплял. Ледяные пальцы нажимают на рёбра, цепляют тёмно-розовые соски, немножко дрожат от такой преступной близости с тем, кто заполняет каждую грёбанную секунду его мыслей. — У Тэхёна всё хорошо? — вдруг спрашивает Чимин, отворачиваясь в сторону. Его голос почти срывается на имени хорошего друга и он уже жалеет, что начал говорить. Его реакция на чонгуковы прикосновения слишком очевидна.  — Я не знаю, — честно отвечает младший, специально царапая правый бок. Чимин дёргается, но Чонгук держит крепко. Так, как нельзя, но хочется.  — Я думал, что вы вместе. Полоска краски скатывается вдоль чиминового пупка, западая под пояс кожаных штанов. Чонгук перехватывает её слишком поздно, захватив пальцами участок кожи внизу живота. Чимин чуть слышно мычит, почти стонет, приоткрывая влажный рот. Чонгук едва сдерживается от необходимости взять его за маленький подбородок и оттянуть собственными зубами эти роскошные губы. — Чимин, — рычит младший, наклоняясь ниже, тычась в длинную шею носом, — давай не будем прикрываться красивыми словами. Я трахаю твоего лучшего друга каждый раз, когда он приезжает в Сеул по работе. В этом нет ничего из того, что можно назвать «вместе». — Откровенно залипает на родинку над ключицей и готов кричать о желании накрыть её своим языком. Мягко спрашивает, — ясно? Чимин коротко кивает, сглатывая. Кадык перекатывается сверху вниз, обожжённый чонгуковым дыханием и мурлыкающим шепотом по коже:  — Хороший мальчик, — и невыносимо сильно хочется, чтобы можно было добавить в конце: мой. Старший опускает свои пальцы на толстые венки чонгукового предплечья, окольцовывая ими вокруг. Собирается остановить всё это, но не находит достаточно сил, так что просто держит, дрожит и немножко хнычет, дыша через нос. А Чонгук тем временем пачкает собственную футболку в мелких блёстках, потому что уже не просто близко к чиминовому телу, а с его кожей на грубой ткани дешёвой обновки. — Как поживает Намджун? — спрашивает и ненавидит себя за охуительно здоровенную ревность в голосе. Не будь Чимин так отвлечен его попытками втереть грим в его кости, наверняка бы рассмеялся от того, какой Чонгук с его этими глупыми чувствами жалкий. Имя любовника отрезвляет, как сброшенный на голову железный тазик, проносясь завуалированным эхом по перепонкам. Чимин вцепляется в руку младшего со всей силы, которую удаётся собрать прямо перед тем, как его пальцы забираются за резинку нижнего белья под брюками.  — Чонгук, мы это уже проходили. Так и не коснувшись желанной кожи, чонгуковы губы поднимаются, и парень выпрямляется в полный рост, нависая над Чимином всё также, сталкиваясь животами.  — Ты первый начал. Я просто играю по твоим правилам. — Нет никаких правил. Я с тобой не играю. Это работа. Больше ничего. Чонгук забирает измазанные руки от горячей груди и отходит на один большой шаг назад. Прекрасно знает, что Чимин не настолько сильный и если на него надавить, коснуться там, где ему хочется, смочить языком сухую кожу шеи, прикусить хрящик, пробуя на языке новую серьгу — Чимин сломается. Это природа, с ней не поспоришь. Но Чонгук так глубоко в этой очешуительной породистой паскуде, что ни за что не воспользуется без зелёного света на той стороне. Чимин должен разрешить. Он должен хотеть так же сильно. Должен держать в голове Чонгука, а не Намджуна. Только так и никак по-другому. Так что Чонгук вручает Чимину наполовину пустую баночку краски и говорит:  — Будет лучше, если ты сам закончишь. Чимин соглашается и через десять минут до пояса в ослепительном серебре перед фотографом в окружении пепельно-голубого. Чонгук просит оставить штаны, умалчивая о том, как сильно его маленькой заднице идёт кожа. Не может представить, что когда-то перестанет восхищаться тем, каким разным Чимин может быть перед камерой. Сегодня он томный, пронзительный и такой красивый, что заставляет Чонгука почти плакать. И забирая с него кадр за кадром, Чонгук признается:  — Мой наниматель хочет спонсировать выставку моих работ в ноябре. Чимин не то, чтобы удивлен, но брови всё же немножко ползут верх.  — Это… это круто. Поздравляю.  — Я пока не согласился.  — Почему? Чонгук приближает объектив максимально близко, чтобы снять искреннее любопытство за медовыми линзами и слабую дрожь ресниц. - Потому что хотел сначала спросить у тебя, станешь ли ты ролевой моделью? Чимин думает над ответом не более двух секунд:  — Не думаю, что это хорошая идея.  — Нет, это хорошая идея, — спорит младший, подбираясь ближе, чтобы поймать каждую новую эмоцию, пробегающую на белом личике прекрасного мальчика. — Это самая лучшая идея, потому что ты уже произведение искусства. А я только хочу забрать для себя маленькую часть. Позволь мне. Ты сам сказал, что это только работа. — Зачем ты это повторяешь? На следующем снимке Чимин выглядит сердитым. Чонгук опускает камеру, чтобы убедиться в этом собственными глазами.  — Что? — спрашивает, не понимая.  — Что я красивый. Что я произведение искусства. Что я чем-то отличаюсь от других.  — Но ты отличаешься.  — Нет! — почти кричит мальчик, стряхивая с себя блёстки на пол. На нём они казались ярче звёзд. Без него — бесцветная шелуха. — Чонгук, твоя проблема в том, что ты смотришь, но ни черта не видишь. Я не белое пушистое создание с ушами и хвостом, которое лижет руки и не мочится на ковер! У меня нет над головой никакого золотого кольца, а вместо крыльев — ебучее клеймо подстилки. Хочешь знать, как я заработал на квартиру, тачку и эти дерьмовые шмотки? — Нет, — твердо отвечает младший, качая головой, — не хочу.  — Я ложился под таких мразей, каких ты в жизни не видел.  — Заткнись.  — Давал себя ебать в вонючем туалете и на заднем сидении фургона до потери сознания.  — Заткнись.  — Позволял себя трахать в рот, пока вырывали клочьями волосы.  — Пожалуйста.  — Мне сломали руку, потому что однажды сопротивлялся. Тишина ровно десять секунд, а потом:  — У меня ещё много таких историй, Чонгук. Я не что-то прекрасное. На мне грязь. Много грязи. Я не стою… — Стоишь. Чонгук бросает камеру и забирает ладони старшего в свои, чтобы обняли его шею. Они оба горят и злятся, но больше всего, по правде, боятся. Друг друга.  — Стоишь, — он повторяет так, что Чимин не решается спорить. Позволяет притянуть себя за затылок и прижаться лбом к влажному виску. Длинноногому Чонгуку приходится сложиться почти вдвое, чтобы ему это удалось. Хён такой крошечный и пахнет земляникой. Восхитительный.  — Стоишь каждой блядской буквы, которую я тебе говорю. Нет. Стоишь гораздо больше.  — Почему? — плачет мальчик, задыхаясь. Чонгук мажет губами по платиновым волосам. Вдыхает Чимина в себя, заполняя легкие до отказа. Больше не может об этом молчать:  — Потому что я люблю тебя.