you make me blue

There ain’t nothing you can say To scare me away

— Любишь? — Чимин почти пищит, пряча перекошенную улыбку в плече фотографа. Ему не должно быть смешно, но тем не менее горло дерёт наждачкой, а в грудной клетке растет сильное желание высмеять абсурдность обоих.  — Не веришь мне, — не спрашивает, а убивает молчание фактом, от которого выворачивает наизнанку. А Чимин на его груди дрожит, вжимая всего себя, крохотного и жалкого, поглубже в того, кто верит в собственную сладкую ложь, капающую с языка и западающую непозволительно далеко в того, ради которого весь цирк и все старания. Где-то за облупленными стенами, выстроенного ими замка из несбыточного, слышится тупой рингтон чиминового мобильного телефона, а Чонгук только еще больше вгрызается ногтями в низкие плечи мальчишки, прося рваным шепотом:  — Не отвечай. Чимин, неожиданно послушный и нежный, как на тех самых первых фотографиях, которых Чонгук однажды добился глупым, подростковым спором. Стирает пальцами в мелких блёстках с лица последние слёзы, выдыхая мокрыми губами вкус резких, сильных духов младшего, которые еще секунду назад были так близко к тому, чтобы в них задохнуться.  — За что? — спрашивает, поднимая стеклянный за линзами взгляд на Чонгука. Тот не понимает. Смотрит. Волнуется.  — За что ты меня любишь? — повторяет Чимин, где-то низко играясь с большой, чонгуковой ладонью. — Назови три причины. Всего три. И я тебе поверю. Чонгук быстро открывает рот, готовый начать список, который начинается с безупречности чиминовой кожи и не заканчивается даже на восхитительности пальцев его ног, когда мальчик неожиданно просит:  — Три причины, не касающиеся того, что ты видишь. Давай же. У нас не так много времени, — подначивает Чимин, выглядывая за чонгуково плечо, где громко играет его неспокойный мобильник. И как же ожидаемо он прячет за ресницами пустой взгляд, когда у Чонгука не хватает слов. Он их просто не имеет, потому что, как Чимин и говорил, это не о том, чтобы носить под кожей и знакомить с родителями. В конце концов родителей не знакомят с теми, кто нужен только для того, чтобы поддержать температуру в постели. — Все хорошо, Чонгук, — спешит успокоить мальчик, когда замечает, как трясет младшего от этой, перекрывающей кислород, путаницы в его собственных мыслях и ощущениях, — ты хочешь меня, — говорит он снова, потихоньку отпуская его руку, пальчик за пальчиком, — а я хочу тебя, — ладонь падает, ударяясь о бедро, пока Чонгук не собирает её в кулак, сморщивая кожицу до розовых полос. — Ты красивый. Целеустремленный. Совсем не глупый. Знаешь, чего хочешь, и еще больше знаешь о том, как это получить. И при других обстоятельствах… кто знает, правда? Но я устал доказывать людям, что они правы на мой счет. Я больше не хочу. У меня не осталось сил. Так что, возвращайся к Тэхёну. Привяжи его к себе, и сделай настолько счастливым, насколько вы оба заслуживаете. А если нет, то в этом большом-большом городе легко встретить того, для которого легко найдётся больше трёх причин. Мобильник пропускает четвертый входящий подряд в то время, когда Чонгук слишком резко машет головой, никак не соглашаясь с тем, чтобы отпустить то единственного хорошее, что до сих пор мешало потерять рассудок. Чонгук не уверен в том, что собирается сказать, но молчать невозможно, когда от тебя ускользает призрачная возможность пережить эту зиму. Он уверен, что без Чимина, скорее всего замёрзнет насмерть в ненужной квартире в центре огромного, безжалостного города-монстра. И нисколько денег не согреет также, как полусухие поцелуи в голые плечи.  — Я… Небрежный стук в дверь заставляет Чимина отвлечься от готового наконец высказаться фотографа, и обратить внимание на высокую фигуру сразу за порогом, стряхивающую с громадного чёрного зонта остатки грибного дождя с улицы.  — Я звонил тебе раз десять, — басит простуженный парень, топчась у дверного коврика. — Мы опаздываем, Чим. Вы закончили? Чонгук хочет перехватить мальчика за локоть и ответить Намджуну, что тот с ним никуда больше не поедет. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Но Чимин снова поднимает на него липкие ресницы, задумываясь, а после просто отвечает тихое, но болезненно уверенное «закончили», мелкими шагами добираясь до столика с одеждой и телефоном.  — Подожди меня в машине, — оборачиваясь через плечо, говорит он, пока застёгивает на груди маленькие пуговицы рубашки, — я выйду через минуту. За хмурым Намджуном только закрывается дверь, как Чонгук уже тяжело дышит в затылок модели, не рискуя притронуться к хрупкому и непорочному своими грубыми пальцами.  — Пожалуйста…- сам не знает, о чем просит, только знает, что готов встать на колени, если потребуется.  — Сегодня в десять, — вдруг произносит Чимин, съедая с краснеющих губ невкусный блеск. Рубашка плотно липнет к телу, до сих пор блестящего от густой субстанции, которая также облепила чонгуковы ладони. — Намджун улетает в Коста-Рику на выходные. Я посажу его на самолет и приеду к тебе. Чонгук заворожённо наблюдает за тем, как тот пихает мобильный в карман пиджака и прислушивается к звукам за стеной. С улицы рычит двигатель дорогого автомобиля, а глупый, недалекий Чонгук не может поверить в то, что только что услышал.  — Ладно, — отвечает он, пропуская Чимина к выходу. Тот не смотрит, не прощается. Только хлопает железной дверью, заряжая звонким ударом Чонгуку по лицу, отрезвляя. Фотограф смотрит на свои наручные часы, и думает, что восемь часов без Чимина — это плохо и болезненно, но все еще слишком хорошо, чтобы быть правдой.