you make me blue

So hurt with me I’ll hurt with you Baby you know we can hurt together

Хосок появляется в студии младшего в начале девятого вечера, когда Чонгук уже собирает оборудование и готовится вернуться домой. Быть может, слегка прибраться. Приятель подпирает дверной косяк, наблюдая за этой скучной картиной, а между пальцев звенят ключи от новенькой, красной и почти сексуальной Мазды, на которую ушли все деньги, подаренные друзьями на последний День Рождения. Хосок представляет себя за её рулем, а рядышком, на соседнем кресле — самый близкий друг из всего Сеульского террариума, и они вдвоем, гуляющие всю ночь по клубам, отрывающиеся на полную катушку, потому что, чёрт возьми, молоды и горячи. Не может перестать мечтательно лыбиться, пока Чонгук не заявляет твердое:  — Сегодня никак. Извини. Хосок чувствует себя несправедливо преданным, собираясь начать длинную и жирную речь про то, как много малой потеряет, а еще глупо обещает покрыть все расходы, но Чонгук только быстренько застёгивает молнию дорожной сумки с фотокамерами, то и дело поглядывая на свои золотые часы с гравировкой, подаренные месяцы назад Тэхёном. — У меня встреча, — перебивает Чонгук друга, забрасывая сумку на плечо, и серьезно добавляет, — важная. Хосок вспоминает, сколько раз за последние минут десять Чонгук поглядывал на циферблат, а еще его беспричинную взвинченность и заметную нетерпеливость поскорее закончить со сборами. Складывает дважды два и, играя бровями, мурлычет: — Тэхён вернулся в город? — поддевает локтем, ухмыляясь, но младший отрицательно мотает головой, прогоняя приятеля из студии, чтобы закрыть за ними обоими дверь. — У тебя появился кто-то еще? — Нет, хён, — наконец говорит Чонгук, поворачивая ключ пару раз в одну сторону до щелчка, — не совсем. И снова: Хосок далеко не дурак. Видит и понимает многое. Даже то, что не в силах определить, в силу своей молодости, сам Чонгук. — Только не говори мне, что у тебя встреча с Пак Чимином, — умоляет он, закатывая глаза, — Чонгук, он же…  — Он же что?! — оборачивается парень, повышая голос, — с Намджуном?  — Как минимум, да.  — Он его не любит, — заявляет Чонгук без сомнений, — он с ним, потому что какого-то хрена, считает, что он всё и всем должен!  — Что от части правда, — говорит Хосок, делая шаг назад. — Ты не знаешь всего. Чимин… у него трудное прошлое.  — Я знаю, хён, — перебивает младший, — он мне всё рассказал. Хосок хмурится. Не верит.  — Он тебе рассказал? Сам?  — Сам, — повторяет за ним Чонгук, вспоминая каждую секунду произошедшего этим утром, — и мне плевать, — добавляет чистую правду, расправляя плечи. — Плевать на то, сколько подонков его перетрахало. Плевать на то, что ему пришлось делать ради этого, — вскидывает руки на город, горящий тысячами оранжевых огней и таким же количеством трагических судеб в нём. — Плевать на грёбанного Намджуна, и его уверенность в том, что ему принадлежит всё, о чём я когда-либо мог мечтать! Но мне не плевать на то, что ему больно. Мне чертовски не плевать на то, что он плачет у меня на груди из-за того, что считает себя куском мусора, в которого его превратила эта помойка! Мне не нужно лицо с обложки. Мне нужен Пак Чимин из плоти и крови, который каждый чёртов день смотрит на мир так, как будто с его глаз только что сняли чёрную повязку. Чонгук дышит и чувствует, что сердце громко разбивается о рёбра. А Хосок смотрит на него без жалости, но взглядом, который не может значить ничего хорошего.  — Намджун его не отпустит, — просто говорит он, накрывая ладонью одно чонгуково плечо, смыкая ногти на скрипучей под пальцами коже куртки. — Ты только сделаешь еще хуже вам обоим. Сломаешь его. Думаешь, это того стоит? Чонгук убирает его руку, отвечая не задумываясь:  — Думаю, что не прощу себя никогда, если даже не попытаюсь.

***

Чонгук не уверен, что он ждёт от этого вечера, но с каждой секундой, приближающей его к заветным десяти часам, ему начинает казаться, что всё сон. Что Чимин не придёт. Что сегодняшнего разговора в студии вообще не было. Что мальчик сейчас где-нибудь на пляже Коста-Рики, греет молочную кожу под прямыми солнечными лучами, волнуясь только о том, чтобы вовремя перевернуться на другую сторону. Но когда звонят ему в дверь, а большая стрелка часов едва успевает подойти к пяти минутам одиннадцатого, Чонгук подрывается с места, запутываясь в собственных ногах. На улице дождь продолжается, кажется, что весь февраль, не думая прекратиться даже на одну короткую секунду. Даже теперь, с чиминовых светлых волос стекает бесцветная вода, западая за шиворот старенького, заношенного чонгукового свитера. Он прячет запястья в рукавах, а большие глаза под влажной, разбросанной по лицу чёлкой. Ничего общего с тем, который сверкает в объективах камер и украшает таблоиды журналов, но прекраснее, чем Чонгук мог себе когда-нибудь представить, потому что реальнее и живее воды на пальцах фотографа, когда тот неуверенно дотрагивается до его щеки. Столько всего хочется сделать, когда так близко, а время, в этот раз, диктует не часовой пояс, а только они сами, но нужно получить разрешение. Оно необходимо, чтобы позволить себе потерять голову. Чимин закрывает за собой дверь, разувается и ставит ботинки в углу, рядышком с чонгуковыми излюбленными тимберлэндами. Фотограф смотрит, наблюдает, а затем пытается вспомнить, как сделать новый вдох лёгкими, ведь Чимин встает на цыпочки и коротко целует в уголок его плотно сомкнутых губ. И ещё раз. Ещё. Маленькие, незначительные поцелуи, от которых так больно-нежно становится во всем теле, одним разом, и просить о большем страшно, почти невозможно. Чонгук боится обнять в ответ. Он в ужасе от того, что происходит по одной простой причине: слишком хорошо. И всё становится на свои места, когда Чимин поднимает колено до внутренней стороны бедра младшего, шепча в самое ушко так сладко, что все его действия размазываются липким мороженым, неприятно склеивая внутренности младшего в один гигантский ком: — Намджун будет звонить только через пару часов. Давай, покончим со всем поскорее. Чонгук несильно отталкивает его прочь, держа руки перед собой, чтобы Чимин не вздумал подходить ближе.  — Для чего ты здесь? — спрашивает, когда готовый ответ уже жёстко колет под грудью, без необходимости слышать версию мальчишки. — Даю тебе то, что ты хочешь, — просто пожимает плечами тот, цепляясь пальчиками за края свитера, оголяя плоский живот. — Ну же, Чонгук. Я замерз. Вымок. Не будь таким эгоистом.  — Это не то…- срывает голос младший, запинаясь, — это не то, чего я хочу. Накрывает ладонью чиминовы горячие пальцы, сомкнутые на пушистой ткани свитера, опуская одёжку обратно, где она должна быть. — Не только твоё тело, — говорит он, неотрывно наблюдая за тёмным румянцем на острых скулах, — этого мало. Так безбожно мало, и Чонгук сначала не знает, как сказать то, что должен был еще этим утром, а потом слова распускаются на языке и просятся быть озвученными прямо в эту самую секунду, больше не собираясь пропадать в других, некрасивых мыслях. — Твой смех, — вдруг слышит Чимин, удивлённо вскидывая брови, прислушиваясь, — твой смех — первая причина. Но не тот, который ты выдавливаешь из себя последними силами, если посмеяться нужно, но совсем не хочется. А тот, который выходит неожиданным. Который почти всегда не ко времени, и разукрашивает серость деловых переговоров жидкой акварелью. Клянусь, я вижу грёбанную радугу, когда ты смеешься! И мне ни одну песню не хочется слушать также много, как эти прерывистые, почти нечеловеческие звуки, исходящие откуда-то из твоего живота. Но ты смеешься так редко, а у меня настоящая зависимость. Я чёртов наркоман, и мне не нужна помощь в лечении. Мне просто нужно, чтобы ты не прекращал быть счастливым. Чонгук берётся за одно мальчиковое запястье, чтобы приподнять растянутый рукав и перевернуть, целуя в ярко-синюю прожилку вен вдоль ряда родинок на тонкой коже. — Твоя тупая, несправедливая неуверенность в себе — вторая. Ты бы знал, насколько бесполезны твои попытки уговорить других в том, что ты недостаточно хорош. Потому что со всеми своими придуманными недостатками, нечистым прошлым, которое до сих проживается в тебе, проделывая в хребте рваные дыры, ты всё еще самое совершенное создание, что мне довелось узнать. Потому что, — Чонгук замечает, что Чимин пытается вставить слово, так что сжимает пальцами его руку сильнее, дёргая на себя, повторяя гораздо громче, — потому что, в отличие от всех остальных, ты знаешь в себе каждого демона, и борешься с ними в одиночку, отказываясь от помощи друзей. И потому, — Чонгук убирает другой рукой с его лица чёлку, расчёсывая влажные волосы через длинные пальцы, — твоя смелость — третья причина. Тебе удалось пройти так далеко, и даже теперь ты всё еще держишь голову высоко, а те, кто когда-то сделал тебе больно, собирают под твоими ногами грязь. Фотограф повторяет контуры чиминовых бровей, восхищаясь тем, насколько естественная красота мальчика выигрывает той, что придумывается популярными журналами. Но куда красивее то, что Чонгук видит в отражении его блестящих глаз, наконец-то избавленных от искусственных линз и подводки. Чонгуку не нужно присматриваться, чтобы рассмотреть в них страх, волнение, а еще такую сильную, пагубную зависимость друг в друге, что внутри всё затягивается в тесные жгуты, задерживая в венах кровь. — Не Намджун тебя построил, а ты себя сам. Своими огромными жертвами, слезами и болью, которые тебе уже никто не вернет. И ты никому больше ничего не должен. Хватит доказывать. Хватит бояться. Хватит притворяться, что ты в порядке с тем, что имеешь. Потому что ты заслуживаешь много больше. Ты заслуживаешь того, чего на самом деле хочешь.  — А если то, чего я хочу, причинит другим вред? — наконец тихонько спрашивает Чимин, заламывая пальцы на собственных небольших руках. — Хоть раз в своей жизни, подумай в первую очередь о себе, а не о других. Прекрати только отдавать, иначе однажды у тебя не останется ничего, кроме одного гигантского сожаления, что у тебя был шанс, но ты им не воспользовался. Чонгук разбивает замок из его пальцев, чтобы положить теплые мальчиковые ладони себе на шею, и тем самым поднять его лицо вверх и встретиться взглядом.  — Скажи мне, — просит он, согревая дыханием кончик его вздёрнутого носа, — чего ты сейчас хочешь? Заметно, насколько тяжело Чимин сглатывает, перекатывая адамово яблоко сверху вниз. А потом улыбается так мало, что отойди Чонгук на шаг назад, не заметил бы улыбки вовсе.  — Поцелуй меня, — едва шевелит он полными губами, не моргая. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.