you make me blue

Come on, let’s sleep in my bed Can I just be in my head with you?

Чонгук думает, что Хосок сильно ошибался, когда говорил о том, что у него есть шанс Чимина поломать. Ведь, по правде, как можно поломать уже давно сломанное? И это не значит, что Чимин какой-то неправильный, дефективный. Нет. Это всего лишь значит, что однажды ему сделали сильно больно, и у него тогда не хватило сил заделать в себе каждый прострел. Чонгук думает об этих непривлекательных мыслях, пока Чимин, все также полностью одетый, местами влажный от дождя с улицы, но всё же чуточку счастливее, чем по пути сюда, сидит на диване, колупая пальцами тонкий плед, и ждёт тепла, который всенепременно ожидает его в горячей чашке красного чая, который Чонгук заботливо заваривает в толстом чайнике. Он дует на веточку белого пара над кружкой перед тем, как передать в меньшие по размеру ладони. Подтягивает до пояса плед и просит Чимина снять вымокшую одёжку, обещая поделиться другой, такой же большой и удобной. На часах почти полночь. На улице то самое время, когда люди слегка разрушаются, находят неприятности на свои опустошённые головы и учатся без конца совершать ошибки. А Чонгук смотрит на то, как Чимин обжигает губы его горьковатым чаем, решая, что, если то, что происходит между ними теперь — ошибка, он ни за что не хочет больше поступать правильно.  — Твой любимый цвет? — спрашивает, пытаясь угомонить ненормальный пульс в ладонях, когда Чимин высовывает из краешка пледа жёлтые носки в полоску.  — Синий, — скоро отвечает мальчик, моргая чуть заторможено. Скорее всего от недостатка сна.  — Чай без сахара из-за какой-нибудь диеты? Чимин опускает чашку на колени, обводя горлышко согретыми пальцами.  — Не люблю, когда пытаются задавить его природную горечь. Если я захочу весь день собирать на зубах сахар, то просто выпью стакан любой содовой.  — Ты вырос…  — В Пусане, — перебивает тот, не дослушав вопрос до конца, — с отцом, матерью и младшим братом. Родители остались там. Брат учится в Сеульском университете. У меня была кошка, она умерла три года назад. Я не ем острую пищу. У меня аллергия на арахис. Чонгук, к чему это интервью? Ты можешь открыть любую статью с моим именем на заголовке и найти ответы на все эти вопросы. Чонгук подбирается к нему ближе, сминая под бёдрами мягкие подушки дивана, а Чимин даже не думает дёргаться, принимая эту близость, как что-то привычное, уже успешно пережитое ранее.  — Тогда расскажи мне, что они не знают. Чимин недолго думает, временами опуская ресницы, чтобы бросить короткий взгляд на чонгуковы губы, которые близко и слишком хорошо запоминаются на его собственных. Вдруг полностью выбирается из пледа, припуская с боков ремешок светлых джинсов. Чонгук собирается перехватить пальцы, попросить лишний раз не испытывать его терпение, когда становится очевидно, что это не еще одна бездумная попытка предложить своё тело.  — Дорожная авария в апреле 2014-го года, — объясняет он, поглаживая чуть выпуклый, продолговатый шрам над тазовой костью. — Таксист подобрал меня у аэропорта, когда я вернулся из Лондона. Я сидел на заднем сидении, пристёгнутый. Слушал в наушниках, кажется, Криса Брауна, точно не помню. Но зато помню, как с поворота прямо в место рядом с водителем въехал паршивый мини купер ядовито-зелёного цвета, а ремень безопасности одновременно и спас мою жизнь, и оставил на память парочку похожих отметин. Чимин обратно смотрит на младшего, который протягивает руку вперёд, чтобы тоже коснуться, но останавливает пальцы, не доставая буквально одного сантиметра, потому что слышит прикрытый звонким смешком комментарий:  — Уже не такой идеальный, правда? И Чонгуку хочется вместо того, чтобы пожалеть, напротив ударить. Так, чтобы до Чимина дошло раз и навсегда, как это всё ничтожно, и что «идеально» — это не про отсутствие прыщей и царапин, а про красоту души. Так что Чонгук терпеливо выдыхает, хрипло отвечая:  — Всё ещё идеальный для меня. Чимин забирает обратно чашку со стола, после возвращения штанов на место, а плед без надобности болтается с дивана в ногах. Сквозняк из форточки прогуливается по светлым волосам мальчишки, а остывший чай перестаёт греть ладони.  — Что насчет тебя? — спрашивает он, подбирая коленки ближе к груди, оборачиваясь на свист ветра за огромным окном почти на всю стену гостиной. Крошечные, белые звезды едва заметны над шумным городом, зато улицы свободно дышат дождём, и завтрашним утром можно будет пачкать подошвы ботинок в лужах, задыхаясь от лёгкой, весенней свежести. — Твой шрам на щеке, —поворачивается назад к Чонгуку, быстро обнаруживая глазами тот самый, бесцветный след, — пьяная драка в баре? А может быть попытка вступиться за честь какой-нибудь милой незнакомки? Ну же, — толкает пяткой младшего в колено, пытаясь разговорить, — удиви меня. Чонгук смеётся, рефлекторно прикрывая пальцами шрам, о котором не вспоминал долгие годы.  — Видеоигры, — отвечает коротко, не раскрывая подробности. Чимин выглядит заинтригованным, но очень скоро отвлекается на вибрирующий в кармане мобильный телефон. Чонгук успевает заметить на экране имя, обоим знакомое, и этой ночью — не самое желанное. Но Чимин всё-таки отвечает, не дождавшись даже третьего гудка. Он врёт Намджуну о том, что дома. Говорит, что тоже скучает, пока Чонгук не сводит с него чёрных глаз, забирая из другой руки полупустую чашку. — Ты знаешь, что у меня тоже работа, — оправдывается Чимин, забирая телефон в освободившую ладонь, чтобы было удобнее разговаривать. А Чонгук убирает чашку на кофейный столик, приподнимая мальчика под ноги, чтобы скинуть плед полностью на пол. — Нет, Намджун, я… нет, послушай, — Чимин случайно царапается, когда Чонгук подбирает его за бёдра, усаживая к себе на колени. Смотрит, беззвучно слушая громкий монолог своего парня, как будто бы спрашивая у младшего «какого чёрта?». А Чонгуку больше всего сейчас хочется отобрать плоскую трубку и швырнуть куда-нибудь в стену, чтобы Намджун больше никогда не дозвонился на этот номер, этому человеку. — На выходных приезжает Тэхён, — неожиданно упоминает он своего лучшего друга, наблюдая за чонгуковой реакцией, но тому совершенно неважно это имя, как будто бы и вовсе не знакомы. Вместо этого, он спускает с чиминового плеча ворот свитера, прикрывая тонкими губами ямку у левой ключицы. Чимин начинает ёрзать на его коленях, пытаясь слезть, но по его бёдрам хлопают широченными ладонями, стягивая с кожи джинсовую ткань. — Мы собирались провести их вместе, — продолжает он, толкая Чонгука свободными пальчиками в серединку груди, откидывая на спинку дивана. На его плече горит быстро краснеющий след от чужих передних зубов, покрытый блестящей слюной. — При чём тут Чонгук? — спрашивает, закрывая рукой влажные губы младшего, чтобы прекратить его следующие попытки наставить на теле ненужные метки. Чонгук дёргается от того, как небрежно Чимин озвучивает его имя и бессовестно кусает в линии судьбы на ладони, заставляя отобрать руку, с лёгким шипением. — Подожди… ай! — Чимин широко раскрывает глаза, в панике хлопая ртом, когда Чонгук как ни в чем не бывало возвращает губы на его шею, присасываясь почти намертво поверх дергающего кадыка. — Я обжёг пальцы в горячей воде, набирая ванну, — снова врёт мальчик, безуспешно пытаясь сползти с ненормального младшего. — Я тоже, Джун, — выдыхает, хватая Чонгука за волосы на затылке, рискуя выдрать приличное количество с корнем, — возвращайся поскорее. До завтра. Чонгук отчетливо слышит, как на том конце связи Чимину говорят неприкрытое стеснением «я люблю тебя», и то, что мальчик не повторяет этого в ответ, накрывает его высокой волной удовлетворения. Чимин сбрасывает входящий, кидает телефон на другой конец дивана и уже обеими руками вцепляется в плечи парня, со всей силы отбрасывая его подальше от своей, покрывающейся розовыми пятнами, шеи.  — Чего ты добиваешься? — задает он вопрос, недовольно поджимая губы, когда Чонгук в ответ только довольно улыбается, поступив в кои-то веки, как ему хочется. А следы на ровной коже успешно темнеют, привыкаются, и Чимин думает, что ему теперь придётся каждое утро вымазывать шею в жирном тональнике, чтобы сохранить в секрете то, чему даже пока еще не выдумали имени. — Брось его, — резко просит парень, щекоча огрубелыми подушечками пальцев светлые волоски на мальчиковом предплечье. Уже было. Проходили. Но Чонгуку никогда не надоест пытаться.  — Не брошу, — и снова тот же самый ответ. Догадливый Чонгук пока и не надеялся на другой, так что просто тычется горячим носом тому под подбородок, радуясь, как маленький ребёнок, отпечатку своих зубов на кусочке пока ещё чужого, запредельного совершенства.  — Тогда, только сегодня, побудь моим, пожалуйста, — шепчет над гусиной кожицей плеч, стаскивая проворными пальцами один рукав почти до локтя, оголяя тугие, стянутые под застывшим в парном молоке сухожилия. Чимин ласково берётся за его маленькие кольца в ушах, и по-доброму улыбается в висок, выдыхая самого себя до последней капли. До тех пор, пока в Чонгуке не запоет острое желание перехватить остатки, согретого его лёгкими, кислорода собственными губами.  — Чон Чонгук, — зовёт расслабленный мальчишка, укладывая открытый лоб ему на плечо, ощущая, как по груди через кости рёбер ударяет сердце другого.  — Мм-м?  — Спасибо.

***

Просить тепла в феврале так же глупо-бесполезно, как пробовать согреться, окружая себя нелюбимыми. Ночью глухо скрипит подмерзший асфальт, а под какой-нибудь одной лестницей совершенно случайного подъезда, того жилого дома, который через дорогу и всегда разукрашен синим с фиолетовым, прячется старая бездомная кошка, выпрашивая у прохожих сострадания. Весна задержалась где-то посреди длиннющей дороги между большими городами, наплевав на тех, кто рыдает от её нехватки третий месяц в подушку, отхаркиваясь застрявшими в горле, декабрьскими праздниками. Никому больше не нужен холод. Люди устали от одиночества. Устали от серого с белым. Им опостылела эта, прошедшая сосульками по открытым язвам, дурацкая, бессмысленная зима. И Чонгук жмётся к только задремавшему Чимину всем нутром, пряча их обоих под толстым одеялом от некрасивых, случившихся этой ночью историй за окном. От той реальности, где Чимин Намджуна «не бросит», а у самого Чонгука заканчиваются заветные минуты до рассвета, а вместе с ними простые, как числа в математике, мысли о том, чтобы выключить будильник, телефоны, уличные фонари и солнце. И тогда проспать с Чимином под боком до конца времён, жалея лишь о том, что не сделал этого раньше. Они проговорили почти четыре часа, но казалось, что запросто смогли бы все четверо суток. Только они вдвоем, пока погода из окна рисовала на прозрачном стекле бокалов на языке первых мартовских деньков, а ледяное белое вино смачивало горло пряной кислинкой. Чимин, с порозовевшими щеками и развязавшимся языком, делился секретами той части биографии, которую ни за что бы не подарил жадным репортёрам. Чонгук держал его в своих сильных руках и представлял вечность. — Я хочу танцевать, — в один момент признаётся мальчик, и кто, в конце концов, Чонгук такой, чтобы не дать этому восхитительному созданию то, чего он хочет? Бессмертная Уитни Хьюстон поёт о «Чуде»* на виниле, пока Чимин легко прощается с ножкой бокала, чтобы переплести с Чонгуком их пальцы и провести в середину гостиной, приглашая на первый (Чонгуку страшно хочется верить из многих) танец. Непередаваемое ощущение — проживать музыку каждым волоском на теле, глядя перед собой на того, кто истончает в тебе обледеневшие стены, запуская по артериям уверенным течением вашу первую весну. И заглядывая в глаза, которые только этой ночью оставили злость ненавистникам, а всё плохое за низким порогом там, через узкие, тёмные коридоры, Чонгук смотрит… смотрит и верит в то, что у них всё ещё может получиться. Потому что сегодня — уже лучше, чем вчера. А завтра начнётся с того, что они проснутся вместе — и это уже стоит каждого чертовски холодного дня прошедшей зимы.