you make me blue

I wonder who you’re dreaming of Tonight

Если бы людей награждали за простое, как валенок отношение к жизни, за то, чтобы не обращать внимание на то, где царапнуло — Ким Тэхён однозначно бы купался в золотых медалях за первые места. Чонгук ловит его длинные пальцы на своей шее, ощущая, как мизинцем соскребают с кожи слабый загар. В аэропорту шумно, людно и почти нечем дышать, когда большой мальчик виснет на твоих плечах, а другой, поменьше, воровато прячущий следы чужих, требовательных губ за высоким воротом чонгуковой водолазки, ждёт на стоянке, проверяя на телефоне сообщения из далекой Коста-Рики.  — Соскучился по мне? — привычно кусает нижнюю губу довольный паренек, не стесняясь ни грамма публичности. — Минни! — успешно отвлекается на отлипшего от своей тачки, лучшего друга, врезаясь с разбегу тому плечо, поднимая над мокрым, вонючим асфальтом. Чонгук ждёт, убирая руки в карманы брюк, перехватывая тяжёлый взгляд светловолосого мальчишки. Ему не верится, что всего сорок минут назад, он всё ещё ёрзал по его расстеленной постели, оставляя свой запах между крошечными прорехами швов. И эту картинку уже никогда не забыть, не избавиться от неё. Ещё этим утром они были счастливы. Затем счастье намокло под дождём и забралось куда-то под землю, где только-только задышали пробивающиеся наверх травы. Чонгуку осталось два дня, чтобы вернуть в свою жизнь толику солнечного тепла, а значит пришло время начать приводить её в порядок. Тэхён бросает вещи, собранные тремя чемоданами на двухдневный отпуск в чонгуковой студии. Чимин отпрашивается по бессрочным, придуманным делам, и очень понятно, куда всё движется, когда с Чонгука медленно стягивают его, покрытую бисеринками воды, куртку, звеня пряжкой собственного ремня. — Тэ, подожди, — позволяет куртке упасть под ноги, но вот их уносит подальше, врезаясь пятками в ножки деревянного стола. Случайно сбрасывает с края рукой бумажки, нарушая идеальность ковра беспорядком. Тэхён опускается вниз, забирая одну из многих фотографий, распластанных теперь по полу. Неубедительно улыбается, притрагиваясь к глянцевому покрытию, и живым глазам фантастической модели в рамке.  — Какой же он красивый, правда? — спрашивает, заставляя Чонгука опуститься совсем рядышком и начать спешно собирать одинаково бесценные изображения. На них обоих, с фотографий, смотрит безнадёжно восхитительный Чимин. С той самой последней фотосессии, после которой фотограф до сих пор сдирает проклятые блёстки со своих камер. Чонгук только согласно кивает, обходясь с уголками бумаги настолько бережно, насколько это вообще возможно.  — Я никогда не дождусь того, что ты посмотришь на меня так же, — говорит Тэхён, вручая любовнику его работы, — я прав? Они встают на ноги почти одновременно, а стопка кадров тихонько прячется в верхнем ящике стола, чтобы их больше не вздумали беспокоить. Чонгук поднимает еще и куртку с пола, стряхивая с кожи невидимую пыль, избегая больших, грустных глаз напротив.  — Прости меня, — только и может он ответить, думая, что даже непоколебимую безмятежность Тэхёна задели прошедшие холода. Но больше всего: чонгукова недавняя вера в то, что ему всё-таки удастся пережить болезнь по Чимину с помощью безвозмездного тепла чужого тела. Но, в конце концов, они не были влюблены. А значит болеть должно несильно. Или хотя бы не слишком долго.

***

Чимин не догадывается о коротком разговоре между его друзьями, когда они снова собираются вместе за ужином, в ресторане хорошего чиминового знакомого — Ким Сокджина. Красивый, успешный, одетый с иголочки владелец заведения советует им попробовать утиное мясо, а Тэхён просит бутылку полусухого красного и складывает из салфетки кораблик, пока Чонгук упорно игнорирует заметное напряжение, скопившееся плохой энергией над их столиком с лососевой скатертью. Чимину на глазах мешает отросшая чёлка. Он снова забыл использовать жидкую подводку. А еще шарф неприятно расчесывает шею, и мальчик не может прекратить его дёргать из стороны в сторону, привлекая тем самым нежелательное внимание Тэхёна.  — Да просто сними ты его, наконец! — хлопает ладонью по столу, а под пальцами ломается незаконченная фигурка из ткани, которой уже никогда не стать корабликом. Официант приносит багряный «Помероль» в бордосской винной бутылке, и ожидаемо собирается разлить по бокалам, когда Тэхён бросает короткое «сам», и отправляет паренька подальше, наполняя свой до округлых краёв. Происходящее отнюдь не походит на теплую встречу давних друзей. И Чонгуку не нужно искать этому виновных. Достаточно просто посмотреть в зеркало.  — Хочу курить, — вдруг скрипят ножки чиминового стула, когда тот встаёт из-за стола, наверное, мечтая убраться отсюда подальше.  — Я тоже, — говорит Чонгук, на что Чимин хмурится, но ничего не комментирует вслух. Оба знают, что младший не курит. Но оставаться наедине с Тэхёном, который кажется твердо решил этим вечером напиться, не самый привлекательный вариант. Так что молодые люди выходят на веранду, прикрывая за собой стеклянную дверь обратно в зал, немного дрожа от сумеречного мороза, выдыхая остатки согретого воздуха из легких.  — Он знает, — объясняет фотограф, наблюдая за тем, как неохотно защитная плёнка от пачки сигарет поддаётся недлинным пальцам мальчишки. Чимин кривится, поджигая фильтр блестящей серебром зажигалкой. Никуда не торопится, пока делает первую затяжку, прикрывая глаза и выпячивая грудь вперёд. Прячет непонятную полуулыбку запястьем, стряхивая пепел за каменный бортик. Наконец отвечает:  — Я догадался. Чонгук становится рядом с ним, забирая из ледяных пальцев бумажную пачку с выделенным на ней жирными буквами сообщением про рак легких. Крутит в ладони, но прежде, чем успевает достать одну, Чимин вручает ему свою, догорающую над убранной плиткой оранжевыми искорками.  — Тебе не стоит волноваться за него. Это быстро пройдет, — рассказывает он, неотрывно глядя на то, как младший неумело берётся двумя пальцами за краешек свёртка, как будто бы совсем не зная, что с ним делать. — Побесится немного. Затем найдёт другого. Это случается почти каждую весну. На восемьдесят процентов уверен, что он положил глаз на нашего официанта. Чонгук наконец подводит сигарету к подмерзшим губам, расклеивая их с немалым трудом, когда Чимин берётся за его подбородок, отворачивая к себе лицом. Фильтр бесшумно остывает на расстоянии нескольких сантиметров.  — Мама не учила тебя не тянуть в рот всё, что тебе предлагают? — поднимает одну бровь, довольный тем, что застал собеседника врасплох. Чонгук неожиданно роняет сигарету куда-то в ноги, совершенно не заботясь о том, кто будет потом её убирать. Замёрзшими ладонями обнимает порозовевшее от ветра лицо, и сильно целует в губы, нетерпеливо облизывая языком с них сладковатую гигиеническую помаду. Чимин отпускает руки по швам, но совсем скоро укладывает их Чонгуку на грудь, сминая когтями выглаженную сорочку. Тяжелый вкус табака в чиминовой слюне, на его зубах совсем не беспокоит обычно чуткого Чонгука. Он только с еще большим усилием съедает горьковатость с дёсен, избавляя мальчика от этого запаха, а еще от возможности просто дышать. Из зала слышится женский смех и звон посуды. Чимин отпускает треугольный воротник, и себя от Чонгука тоже отпускает. Как он сам сказал: Тэхён может и справится с потерей замечательного любовника, но вот Чимин с потерей рассудка — очень маловероятно.  — Клубника, — шепчет он, останавливая следующую попытку Чонгука возвратить поцелуй. У того взгляд — дикий, затуманенный, а связь с человеком напротив такая сильная, что её почти можно ощутить кожей. Чонгук смотрит на мокрые, роскошные губы, которые еще мгновение назад целовал, и едва двигает своими, глупо повторяя:  — Клубника? — Ты на вкус, как клубника, — тихонько добавляет Чимин, оборачиваясь назад, на стук шумных ботинок персонала. Чимину кажется, что они с Чонгуком, как дети, но только взрослые. Как будто должны были однажды повзрослеть, но забыли это сделать, переступая эти страшные, волнующие двадцать с хвостиком. Чимина должно волновать, что его парень вернётся уже в понедельник. Чонгука должно волновать, что ответ старшего на его единственный вопрос не изменится. Но проблема в том, что не волнует. И всё.  — Тэхёну нельзя выпивать больше трёх бокалов, — говорит Чимин минуту спустя, пряча начатую пачку сигарет в карман пиджака, — пожалуйста, проследи, чтобы он этой ночью спал в постели, а не на ком-нибудь с плохими генами и манерами. Собирается уходить, но Чонгук хватает за локоть, не отпуская.  — Ты куда? Чимин накрывает твердые костяшки его пальцев, сбрасывая руку вниз, распрямляя образовавшиеся складки на рукаве.  — Разве друзья обязаны друг перед другом отчитываться? — интересуется он, никак не реагируя на поджатый рот младшего, и эту отчаянную злость в каждой новой реакции мускул на красивом лице. Чонгук набирает воздух, студя горло острым сквозняком. Зовёт как-то безвыходно, почти что жалко:  — Чимин…  — До свидания, Чонгук, — нарочито медленно, с убийственным спокойствием говорит мальчишка и просто уходит. Чонгук моргает от ветра, закидывая голову назад, чтобы холод остудил бурлящую кровь за бумажной кожицей лица. Ему чертовски надоело смотреть, как Чимин уходит. Ебучее терпение давно готовилось закончиться. Так что Чонгук решает, что больше не собирается глядеть тому в спину, каждый раз отпуская, держась на одной блядской надежде, что тот вернётся. Как тупорылый, слепой от верности щенок. С этой минуты, Чонгук больше не станет просить. Он собирается бороться.

***

Чонгук думал, что у него большая квартира. Во всяком случае такие мысли посещали до тех пор, пока к нему не приезжал погостить Тэхён. Было странно, когда тот не отказался провести эти выходные, терпя младшего перед своим носом, несмотря на буквально выброшенное ему в лицо «я тебя использовал, пока Чимину на меня было насрать». Кроме этого, он даже не постеснялся претендовать на главную спальню, оккупируя большую часть той постели, бельё которой до сих пор пахло дождём и чиминовым мылом для тела с овсянкой. Но Чонгук не спорил. Ему было неважно, что его собственные стены задавливали в груди силы в них оставаться. Он чувствовал вину. Ощущал себя подонком. И лёгкое недомогание зоны комфорта — абсолютно несравнимая с этим расплата. Компанию на вечер охотно составляет Хосок, и Чонгук заманивает его к себе свежей пиццей, ледяным пивом Асахи прямиком из Японии, и компанией, которая с одинаковой вероятностью обещает либо сделать вечер, либо его испортить. Они с Тэхёном быстро находят общий язык, на котором трезвый, как стекло Чонгук, не разговаривает. От того дожидается нужной кондиции друзей, чтобы вытащить из-под смеющегося до ладоней на животе Тэхёна свою куртку, забросить в её карман ключи от квартиры, и выбежать на улицу, встречая мурашками молочные туманы столицы. Едет на такси по живым улицам, рассказывающим истории прохожих выражением их лиц, скоростью походки, степени ощущения загнанности посреди толпы, а затем просит водителя сделать незапланированную остановку между автобусными станциями, где бабушка в ларьке продаёт фрукты, и обещает людям, что они обязательно самые свежие во всем городе. Чонгук почему-то верит не её словам, но давно небелозубой улыбке, от которой мысли возвращаются в позабытую многоэтажку где-то на краешке Пусана, где на балконе седьмого этажа обязательно сушилась одежда, а из кухни пахло трескающимся на сковороде маслом. Парень отдает продавщице в два раза больше, чем нужно, забирая целлофановый пакетик с крупной, ярко-красной клубникой, привезённой откуда-то издалека, где лето из года в год отказывается дружить с зимой, и от того не пускает её под свое солнце. Во время своего прошлого визита в чиминовы хоромы, Чонгуку достался многонулевой контракт на работу с Мин Юнги. Безнадёжно влюблённый мальчишка тогда пообещал себе, что достанет до звезд, чтобы одна конкретная спустилась до него, смертного. А теперь звезды, вот они, на руках, все до единой, хоть прокладывай ими золотую дорожку до его дверей, вот только Чимину они ни к чему. И всё тот же самый, непоправимо глупый, влюблённый до самых корней мальчишка теперь стучится в глухие двери, собираясь в который раз предложить потоптаться по его гордости. За одним исключением: это больше не сказка одной стороны. Правда в том, что влюблённых двое. Осталось только убедить в этом Чимина.