you make me blue

Cause I can’t face the fact The one good thing I found I can’t have

— Что ты здесь делаешь? Чимин блокирует собой проход в квартиру, запахивая полы банного халата на груди, где на светлой коже до сих пор не высохли кривые дорожки воды. Чонгук молча вручает ему прозрачный пакет с ягодами, разрешая себе наклониться ниже и вдохнуть свежий запах акватики на верхушке откинутых назад волос. Чимин без чёлки выглядит острее обычного, а еще на нижних веках проступают следы обыкновенной, человеческой усталости, и Чонгук в который раз напоминает себе, что мальчик перед ним подлиннее и реальнее, чем тысячи других кукол с обложек. У Чимина на подушечках пальцев виднеются очаровательные розовые морщинки после душа, и он берётся ими за ручку пакета, не в силах сдержать вежливой улыбки. — Это что-то новенькое, — говорит он, наконец шагая в сторону, чтобы Чонгук перестал топтаться за порогом. — Обычно мне приносят более…- на секунду задумывается, подбирая подходящее слово, но всё не то, и не нравится, как звучит даже в его голове, — весомые подарки.  — Ты знаешь, что я бы отдал тебе всё, что у меня есть, — признается юноша, небрежно скидывая с ног ботинки, не потрудившись даже ослабить шнуровку. — Только ты бы всё равно не принял.  — Как это забавно, — облизывает Чимин сухие губы, уводя гостя за собой на кухню, — то, как ты притворяешься, что знаешь меня. Чонгук останавливается у барной стойки, складывая свободные руки перед грудью крестом.  — Но я знаю тебя, — уверенно заявляет он, наблюдая за тем, как Чимин поднимает широкие рукава халата до локтей, чтобы не намочить, пока моет под краном пахнущую клубнику. Мальчик собирается ему что-то ответить в противовес, что-то скорее всего колючее, неприятное, но Чонгук не дает ему вставить и слово, продолжая говорить:  — Ты сам мне вчера рассказал. Забыл? Чимин тянется вверх, приподнимаясь на носочки, чтобы достать до самой последней полки, где прячутся глубокие миски для фруктов, а Чонгук уже тут как тут, врезается грудной клеткой ему в позвоночник, даже не напрягаясь, чтобы ухватиться пальцами за тонкую, голубую каёмку.  — Удобно устроившись на моих коленях, — продолжает он, укладывая миску перед мальчиком с опущенной головой и сверкающей кожей плеч, по которым слишком соблазнительно соскальзывает лёгкая, махровая ткань. — Как будто бы был рождён, чтобы быть со мной, дышать одним воздухом… — ладони скатываются по бокам, а затем резко цепляют объёмные, пустые кармашки, поднимая краешки халата до бёдер, демонстрируя всё больше кремовой кожи своим темнеющим глазам, — открывать своё сердце. Чимин случайно задевает большим пальцем проклятую миску, роняя с глухим звоном её на пол. Слышит, как она долго катится куда-то под стол, в совершенно другую реальность, где от чонгуковых прикосновений не делается так сильно больно, что хочется рыдать, вырывая на себе волосы. И Чимин ненавидит себя за то, что это такая чертовски приятная боль, что хочется перестать раздирать собственные дёсны во рту, а попросить сделать еще больнее. Так, чтобы после всего, на нём не осталось живого места. И не пришлось больше страдать по несбыточному.  — Скажи, что тебе неприятно, — уговаривает Чонгук, толкаясь своими бёдрами тому в поясницу, окончательно забираясь пылающими ладонями под полы бесполезной одёжки. Щиплет за живот, царапается вдоль рёбер, пока губами ласково целует за ушком, и от этого контраста рвёт голову обоим. — Ну же! Скажи, что это не то, чего ты хочешь. Что я тебе не нужен. Что это одна животная химия, а нас никогда не будет. Ты умеешь это лучше всего, — мальчик, вжимающийся лопатками ему под сердце дрожит и жмурится, из последних сил держась за кухонную стойку. А Чонгук слизывает с его щеки вкус ароматизированного мыла, оставляя на бёдрах свежие, блестящие трогательным розовым отпечатки своих ладоней. — Соври еще раз о том, что я тебя не люблю. Соври о том, что ты не любишь меня. Давай! — Встряхивает, пуская когти под тугую кожицу ягодиц, забравшись под резинку дорогого, маркированного белья. Чимин молчит, боясь, что если раскроет рот, то отдаст Чонгуку то, чего он хочет. Отдаст ему себя. Так что терпит, заделывая слюной во рту прокушенные язвы, пока за закрытыми веками сгорают целые вселенные от того, как ужасно хорошо в эту самую секунду. — Нет? — коротко смеётся младший на его лицо, щекоча тёмными ресницами лёгкую синеву под глазами. — Ты уже считаешь по-другому? Или молчишь, потому что всё правда? Слишком резко достаёт руки из-под тесного белья, накрывая ими голые, беззащитные плечи, и разворачивая мальчика к себе лицом с прикрытыми влажными веками и покусанными губами. Всё равно прекрасен настолько, что Чонгуку почти стыдно за то, что позволяет себе обращаться с этим хрупким созданием так отвратительно жадно и нетерпеливо. Но по-другому никак не выходит. Ведь Чонгук так долго себя сдерживал. — Ответь мне, — молит, сцеловывая влажность с ресниц, крошечную морщинку между бровей и там, откуда слышно, как Чимину тяжело думается. — Отвечай! Ты любишь его? — спустя десять бесконечных секунд ожидания, Чимин наконец мотает головой из стороны в сторону, поднимая потяжелевшие веки, разбивая Чонгука на тысячи и тысячи острых сколов. — А меня… любишь? — Чимин застывает, сомневается, но Чонгуку не больно. У него впереди главный вопрос, — а как на счет самого себя? — мальчик округляет стеклянные глаза, желая опустить их куда-нибудь в пол, в ноги, хоть куда, но не смотреть на того, кто читает его, как раскрытую книгу, даже не заглядывая в переводчик. — Чимин, — зовёт младший так нестерпимо нежно, что истерика начинается между легких и скоро поднимается до самого горла, прокатываясь сильной вибрацией по связкам. — Чимин-и, родной, скажи, себя… ты любишь себя? В Чонгуке все внутренности крутит от такого очевидного, но мучительного осознания. Всё это время, проблема была не в том, чтобы Чимин полюбил его. Юноше отчаянно хочется треснуть себя хорошенько до остро ноющих ссадин, потому что до сих пор ответ был перед самым его носом, который он упрямо отказывался замечать. Ведь, по правде, как полюбить хоть кого-то, когда тебя не научили самому главному — как, прежде всего, полюбить самого себя? — Довольно, — почти неслышно хрипит Чимин, отталкивая Чонгука прочь, проделывая в его грудной клетке десять маленьких, невидимых дыр. И тот не пытается вернуть жар любимой, меченной кожи. Только болтает руками, опущенными вдоль боков, и едва сдерживает слёзы. — Не смей, — угрожает рассердившийся мальчишка, по-детски шумно хлюпая покрасневшим носом, забивая непрошенную истерику в себе деревянными палками, — не смей меня жалеть. Чонгук хочет ответить, что у него и мысли не было, но потом думает чуть дольше и решает ничего не говорить. — Уходи, — велит, спешно кутаясь обратно в смятый халат. Но Чонгук не сдвигается с места и даже не моргает. — Я сказал, убирайся! — кричит, замахиваясь руками в воздух, как будто бы это может испугать гигантскую стену из человека перед ним. — Пожалуйста, уходи, — восхитительный голос срывается до неразборчивых всхлипов, а Чимин становится слишком маленьким для этой ужасающе пустой, идеальной квартиры, которая перестаёт вызывать восторг. В ней хочется раскрыть все окна, двери и снести стены. Подарить несчастному мальчику возможность вдохнуть полной грудью, без страха, что пространство закатает тебя в мертвецки холодный бетон и оставит там медленно умирать. — Нет, — отвечает Чонгук, когда от него больше не ждут ничего, кроме мокрых взглядов, полных сожаления. Чимин стискивает свои крохотные, безобидные кулачки, рискуя вот-вот пустить из них кровь. Понимает, что не сможет заставить, так что остаётся почти умолять: — Я больше не могу, Чонгук, — бесшумно выдыхает последнее тепло, оставляя за ним в себе Антарктиду. — Больше нет сил спорить, доказывать что-то. И видеть тебя тоже больше нет сил, — температура падает еще ниже, но Чонгук за эту зиму научился закаляться. — Тебе кажется, что ты помогаешь, но это не так. Ты меня уничтожаешь. И всё, что я построил — тоже. Мне не нужно всё это. Мне не нужна лишняя причина себя ненавидеть. До тебя я и сам справлялся просто прекрасно. Так что найди себе другую сломанную игрушку и попробуй поиграть в доктора с ней. Как грёбанный Шрек из мультфильма, Чимин распинается перед настоящим ослом, безуспешно доказывая, что ему не нужны друзья. Просто верните ему, наконец, чёртово болото! — Я люблю тебя, — врезается в мальчика очередное признание, и тот по-настоящему скалится, готовясь с минуты на минуту зарычать.  — Нет, не любишь. — Я люблю тебя, — Чонгук возвращается обратно, беспокоя чиминову колючую зону комфорта, но больше не боясь за это получить рваные рубцы на теле. — Нет…- Чимин сразу выставляет ладошки вперёд, по мере необходимости собираясь выпустить когти. — Я люблю тебя. — Мне плевать! — выплывает он, когда защита ломается под треском рвущейся кожицы, где Чонгук достаёт своими пальцами. — И если ты — нет, то я готов любить за нас обоих, — говорит честно, обнимая за хрупкие плечи. — Пожалуйста, поверь мне. Я тебе клянусь, у меня получится. Чимин падает лицом ему на грудь, тычась носом в одну из пуговиц рубашки, уже во второй раз доказывая младшему то, как всё-таки легко победить его напускную жёсткость. — Я не просил об этом, — прикладывает к местечку, откуда бьётся чонгуково склееное сердце, правую щеку. Чонгук гладит его по волосам, пытаясь разобраться в том, что будет дальше. Но когда Чимин перестаёт дрожать и просто обнимает в ответ, окольцовывая руками его за пояс, одолевает вполне трезвое понимание: что бы ни было там, впереди, Чонгук больше не отпустит. — Я знаю.

***

Чимин просыпается от кротких, птичьих поцелуев в живот, с трудом разлепляя опухшие от вчерашней слабости веки. Впереди нащупываются спутанные гнезда мягких волос, а Чонгук этим утром — истинное олицетворение нежности. У них снова не было ничего, кроме ломаного дыхания на груди другого, а еще такого мирного спокойствия, где совсем недавно бушевали ураганы, что люди больше неважны так же, как и их ожидания от тебя. Важно только держаться за того, кто не верит в тебя и себя по отдельности, но всей душой верит в вас, уговаривая и тебя поверить тоже. Чимин рисует на чонгуковой шее кончиками коротких ногтей на английском «доброе утро», подтягивает к себе, ощущая вокруг пупка, как сквозняк спешит высушить прозрачную слюну младшего. Ни один, ни второй не привыкли делить с кем-то постель, но тем ни менее друг с другом повторяли бы это годами. Если бы только время встало на их сторону. Но Чимин быстро вспоминает, что сегодня понедельник, а Чонгук о том, что Чимин всё ещё не его. — Брось его, — снова просит Чонгук, и, ей богу, как святая традиция, которая осточертела обоим, но ответ на неё остаётся важнее самого важного. В этот раз Чимин молчит дольше обычного. Смотрит Чонгуку в глаза. Ищет в них что-то. Долго ищет. А затем просто отвечает, потирая между пальцев мочку его ушка с сережкой: — Не сегодня, ладно? И Чонгуку уже хорошо, потому что не категорическое «не брошу», а вполне ощущаемая внутри надежда, что, может быть, завтра, Чимин наконец-то скажет «да». — Я еще увижу тебя сегодня? — спрашивает Чонгук, обуваясь в прихожей. Чимин провожает его до двери, держа между ладоней первую за сегодня чашку с чёрным кофе. Огромная, купленная явно на несколько размеров больше, футболка болтается до коленок, и Чонгук хватается за её ворот, целуя мальчишку в горьковатые от кофейных зёрен губы, мечтая поскорее увидеть Чимина в своих собственных. — Намджун обычно остаётся у меня, после того, как возвращается из своих поездок, — отвечает Чимин, когда младший разрешает ему говорить, опуская приоткрытый рот до родинки за подбородком. — Так сделай так, чтобы в этот раз он поехал к себе, — Чонгук нависает тенью над чиминовым личиком, дотрагиваясь там, где только что были его губы. — Меня сводит с ума мысль о том, что ты разрешишь ему к себе прикоснуться. — Так не думай об этом, — предлагает наглый мальчишка, попивая кофе из кружки как ни в чём не бывало. — Пожалуйста, — умоляет Чонгук, когда остаётся только это. Чимин хмурится и думает, что ему не нравится, когда его рассматривают, как собственность, но куда больше не нравится видеть Чонгука таким. — Я что-нибудь придумаю, — делится слабой улыбкой, выталкивая за дверь, а младший отпускает его руку, только когда Чимину приходится спуститься на одну ступеньку, чтобы не пролить кофе. И совсем неясно, кто из них более зависим. Так или иначе, обоим дальше придется нелегко.