Ущербная Луна

— Я был мёртв? Гаэлль сидел в кресле и не мигая смотрел в глаза устроившегося напротив него воеводы. Альф разделял круглый стол с выставленным на середину кувшином. Аромат даркрийского вина въедался в ноздри смешением терпких нот смородины и лесных ягод. Рядом стояло блюдо с куропатками, фаршированными сладкой грушей с кореньями, и нарезанный на ломти хлеб. — Не совсем, — воевода вытер лоснившийся рот краем скатерти и сыто рыгнул. — Но был к этому близок. Не думаю, чтобы ты пережил минувшую ночь. Ат-Нараш слушал, следя за тем, как Ратт разливает вино в высокие кубки из толстого стекла, заключённого в плен серебра. Сам к еде не притронулся. Желудок хоть и был пуст, но пищу пока отвергал. — Сам-то ты что помнишь? — спросил воевода, ломая сочную птицу. Нервы с юности пробуждали в воеводе зверский аппетит. Бывало, после боя съедал бычий бок в один присест. — О том, что произошло. Гаэлль провёл пальцем по щеке, по корке поджившей царапины. Помнил немного. — Земля задрожала и ушла из-под ног. Дальше темнота, без единого звука, потом вспышка света. Было холодно, настолько, что вымораживало до кости. Каждый вздох терзал, как охотничьи псы подранка*. И… — он, остановившись, выдохнул, — страх, Ратт… Такой, какого никогда не испытывал. Признание вытолкнул за зубы с растерянностью. Считал, что уже ничего не боится. Как оказалось — ошибался. Воевода, перестав жевать, усмехнулся: — Все мы имеем право бояться, мал хаиме. Я видел не одного храброго воина, который из боя возвращался в мокрых подштанниках, — Ратт хохотнул. — Включая меня самого. В первом же бою всё сразу и спустил в штаны, как увидел здоровенного детину, что нёсся на меня с двуручным мечом. Вот таким, — он широко развёл руки. — Думал, он меня как кочан капусты разрубит от макушки до причинного места. — Я боялся не своей смерти, — отмёл Гаэлль хмуро. Говорить о том, что острая вспышка страха объяла его до того, как он провалился в черноту забвения, не стал. Перед внутренним взором всплыло и погасло лицо Каллена, стоявшего на краю вала. В сознании тогда билась лишь одна мысль — удержать омегу, не позволить подойти… — Кто меня вытянул? — спросил, не додумав мысль до конца. Ратт потянулся за кубком. — Твой младший. Ты велел Каллену оставаться на месте, но он рванул за тобой. Мы спустили его в провал, он и помог тебя поднять наверх. Таэт слушал, мрачнея лицом. — Ты был обязан остановить его. Он — наследник, не я. — Твоего младшего и сам Тёмный не остановил бы. Командовать Каллен, как оказалось, умеет, — взгляд воеводы потеплел. — И у ложа тебя не покинул, дневал и ночевал рядом, и за тобой в посмертие собрался, под гробовую плиту рядом лечь… — Я этого не просил, — резко оборвал он. Выпускать наружу прочно засевшую внутри смесь удивления и досады не хотел, но удержать не вышло. О том, что его младший объявил о своём решении последовать древнему обычаю, дышавшему дикостью и уйти вслед за ним, уже знал и разозлился. Такого шага от Дархана не ожидал и оправдания ему не находил. Как и объяснения. Вот только потребовать его было не у кого — Каллен с того самого момента, как рухнул на руки старшего, в себя не приходил и пребывал в своих покоях под присмотром Пелегуна. Воевода вздохнул, отбрасывая обглоданную кость на блюдо. — Всё забыть ему не можешь, кто его омега-родитель… — проворчал с упрёком. — Переступи, — посоветовал по-отечески. — Ни в чём перед тобой твой Дарующий не виновен, — старый воин, сунув локоть в тарелку, налёг на стол крепкой грудью, сверля его взглядом из-под косматых, рыжих с проседью бровей. — В мужья тебе достался омега с душой верной и чистой. Прояви к нему уважение, раз уж сердца отдать не можешь. Не терзай, ибо люб ты ему. Ат-Нараш поджал губы, не ответив. Люб… С чего ему любым для Каллена быть, если ничего доброго Дарующий от него не видел? Ошибается воевода, просто долг свой супружеский Дархан блюдёт. Таэт потянулся к кубку и тут же со стуком опустил его на стол. — Я хочу знать, что случилось в молельне. И кто вызвал пламя Асгальда. Если не «серый» и не Ансельм… Выходит, что Каллен? Ратт отворотил лицо: — Кто бы ни был — это спасло тебе жизнь. — Быть спасённым проклятой магией я не желал. — Эк… ты… — воевода, крякнув, откинулся на спинку скрипнувшего кресла. — А кем был твой родитель-Дарующий, не забыл? — Мой родитель отверг свой дар, — отрезал Гаэлль. — А может, зря отверг? — без жалости ужалил Ратт. — Может, и не прОклятым был его дар и сумел бы защитить семью от тех, кто пришёл в такую же, — он ткнул пальцем в сторону окна, — летнюю ночь и вырезал дружину Дома Зари под корень вместе с твоей семьей. — Не нам рассуждать, правильное ли решение принял мой родитель, — выцедил сквозь зубы таэт. — Дар моэрр принёс его семье одно горе. Мой дядя, старший брат омеги-родителя спалил дотла отчий дом, позволив своему дару превратить его в безумца. Мой родитель не хотел свернуть на кривую дорожку, которая привела его старшего брата на плаху. — И потому всю жизнь ломал свою сущность, укорачивая отведённый ему век. Гаэлль, твой отец не отверг своего супруга из-за того, что тот нёс в своей крови. Не отталкивай и ты Каллена. Ат-Нараш повернул лицо к окну. Переносицу изломало глубокой складкой. — Однажды я застал своего родителя над засохшим цветком, — пробормотал он, затуманив взгляд воспоминаниями. — Отец подарил ему розу, прежде чем отправился в поход отогнать кобыльников, что пришли с Нижнего дола. Прошла седмица, и цветок ожидаемо завял. Родитель мой считал, что находится в опочивальне один, дотронулся до цветка, прошептал слово — и роза ожила, будто только с куста срезана. — Дивный талант имел твой родитель. — Дивный, — повторил за ним Гаэлль. — Но и смерть нёс так же, как и жизнь. В ночь, когда убийцы пришли в наш дом, мой родитель выбросил меня в окно. Умирая, поднял силой в воздух, вырвав из рук чужаков, и вышвырнул наружу, даровав шанс выжить. А потом из окон полыхнул огонь, спаливший и своих, и чужих. Ратт нахмурился: — Гаэлль… Таэт качнул головой: — Не убеждай меня, что дар моэрр — благословенье. Не пристало человеку иметь силу богов. Жили наши предки без этого дара и бед не знали. Пока не пришли моэрры и не влили в нашу кровь ядовитый дурман своей магии, поколебав нашу веру в истинных богов, пытаясь заменить их собой. — Они искали новый дом, — воевода смотрел на таэта, размышляя, что перед ним сидел тот, в чьих венах так же тёк яд магии, но отрицал своё право на наследие. — И оставили нам своих детей, а те своих детей, и магия моэрр вошла в наш мир с их потомками. Для них Триземелье стало родным домом. Спорить с ним Ат-Нараш не стал, оставшись при своём мнении. — Откуда в крепости «серый» взялся? — спросил он, меняя тему. — Каэлл Дархан позволил Азагару прибиться к крепости. — Он должен уйти. — Не спеши, — посоветовал Ратт, вновь берясь за кувшин с вином, — Каэлл не зря «серого» пригрел, знал, что такой козырь в рукаве иметь стоит. Соседи у нас беспокойные, Север вновь забродил, княжества войной дышат, обиды свои друг на друга собирая. И крепости свой обученный маг пригодится может. Ат-Нараш пристально следил за лицом воеводы. Тот в его сторону не смотрел, кубки наполнял, и Гаэлль понял, что не всё ему старый лис до конца выкладывает. Юлит, неумело пытаясь спрятать истинную причину того, почему Дархан при себе жреца Айноши держал, позволив укрыться за стенами твердыни Дарханов. За окном раздались громкие крики. Гаэлль поморщился. Выкрикивали имя таэта, желая ему долгих лет и благоденствия. Новость о выздоровлении Ат-Нараша, которому «и саван соткать успели», облетела крепость быстро, вызвав общее ликование. К господскому дому потянулся народ в надежде убедиться, что слухи правдивы, и увидеть таэта, но Ат-Нараш не покидал стен дома, выслав к толпившейся во дворе дружине Ансельма. Тот и подтвердил, что слухи верны, объявив выздоровление Гаэлля следствием особого благоволения к Ат-Нарашу богов Севера, и народ с большим усердием принялся воздавать дань доброй браге из бочек, установленных тут же во дворе, вознося тосты в честь Гаэлля и богов, вновь поворотившихся к Горному гнезду лицом, а не задом. Не праздновали только в самом господском доме, наглухо отгородившимся от уличного веселья закрытыми ставнями. Внутри царила гнетущая тишина. У омежьей половины на страже встали доверенные люди воеводы, а возмущённого Алатара и омег гарема Каэлла Дархана не выпускали наружу, сославшись на возможное буйство перепившегося люда. Самого наследника принесли в покои, которые ранее занимал Каэлл Дархан, и на хозяйскую половину теперь не допускали никого, кроме тех, на кого лично указал перст его старшего супруга и воеводы. Дверь, скрипнув, впустила внутрь Ансельма. Жрец нёс перед собой медный горшок с отваром, зажав под локтем чистые тряпицы. Альфы встретили появление беты одинаковым сумрачным взглядом. — Думаю, в этом нужды нет, — остановил его Гаэлль, когда Хранитель потянулся к голове таэта. Рана на затылке, укрытая повязкой, больше не тревожила. Ат-Нараш и забыть о ней успел. — Я всё же осмотрю, — настоял на своём бета. Альфа, встав с кресла, пересел на кровать, уперев руки в колени. Ансельм, сняв повязку, осторожно развёл короткие пряди срезанных у раны волос. Руки медикуса замерли. Ат-Нараш скосил на него глаза: — Ну, что скажешь, жрец? Жить буду или нет? — Будешь, — выронил бета, глядя на совершенно не потревоженную кожу головы альфы. Без единого повреждения, но с подарком, оставленным магией, что излечила альфу. — Галхам… — позвал он. Ратт знал Ансельма всю свою жизнь, ведал, что тот в волнении имел привычку дёргать нижней губой, потому, подметив, как Хранитель кривит рот, немедля вытащил себя из кресла. Встав рядом со жрецом, воевода глянул туда же, куда был устремлен взгляд беты и вскинул брови. — Видел когда-либо такое? — спросил у Ансельма тихо. — Нет, — жрец покачал головой. Ат-Нараш отодвинулся, уходя от рук беты. — О чём речь ведёте? Рога на моей голове выросли или что? — Тебе стоит самому глянуть, — пробормотал Ратт, — и рубаху сними. Оглянувшись на воеводу через плечо, Гаэлль поднялся. Скинув рубашку, альфа шагнул к стоявшему в углу зеркалу. Галхам, подхватив со стола серебряное блюдо, начищенное до блеска, направился вслед за таэтом. Тот, встав перед зеркалом, пытался заглянуть себе через плечо. — Патлы-то подними, — посоветовал воевода. Ат-Нараш сгрёб длинный волос в кулак и задрал вверх. Ратт, перевернув поднос, встал рядом так, чтобы днище ловило на себя отражение. Но поднос не понадобился, Гаэлль, вывернувшись, и сам увидел то, что так ошеломило старого жреца и воина. От раны не осталось и следа, а из-под волос по позвонкам шеи и вниз до поясницы вилась сложная вязь багряного узора, что рассыпалась на мелкие фрагменты с подобием письмен на неведомом ему языке по плечам и пояснице. Издав невнятный возглас, Ат-Нараш приспустил штаны и помянул Темного, узрев, что узор добрался до крестца, где и исчезал между ягодиц.  — Это ж какого… — Гаэлль едва сдержал крепкое словцо, клацнув зубами. — Откуда это на мне взялось? Ратт, смачно сплюнув в ладонь, потянулся к спине таэта и провёл по плечу. Рисунок смазало вслед за движением. Воевода, отняв руку, потер большим пальцем по мазкам красного на ладони, нюхнул. Пахло кровью. — Похоже, исписал тебя тот, кто и спасение принёс, — пробормотал воевода, обтирая руку об штаны. — Только знать бы, кто. — Так узнайте! — рявкнул таэт, подбирая с пола рубаху и натягивая на себя. Узор с глаз исчез, но тревога не утихла. — Если Тёмным был помечен, то считай, что зря спасали. Безымянному служить не буду! — Не Тёмного это рук дело, — подал голос жрец. — Печать наложили охранную, использовав древнюю магию крови, ту, что самой земле этой была свойственна. Ат-Нараш повёл плечами, отмахиваясь от его объяснения. Лишь жрец понимал, что вещает, сам Гаэлль желал услышать ответ ясный и понятный, без магической шелухи. — О том, что увидели, никому ни слова, — велел он, надавив тоном. — В крепости волнения не нужны. И о том, что Каллен способен силу вызывать запретную — так же. А ты, жрец, отыщи мне всё, что о помеченных кровью предкам было известно. — Азагар может знать, — встрял воевода. — «Серые» испокон веков все песни скальдов — первых хранителей преданий собирали. — Вот в песни и зароешься, Ансельм, в помощь Кантора позвав. А больше никому ни полслова. В купальню пойду, — спину Ат-Нараша жгло, будто ядовитой горень-травой с Вдовьих болот натёрся. — Погань эту… с себя смою. Дойдя до двери, Гаэлль вдруг остановился, будто вспомнив что важное и развернулся на пятках. — Мой сокол… — альфа сощурился. — Как давно он со мной? — Давно ли с тобой сокол? — Ратт удивился. — Перла. Как давно мне её подарил Каэлл? На мою десятую весну или одиннадцатую? Я не помню. Лишь то, что Дархан привёз мне в родительский дом едва оперившегося птенца и учил, как травить соколом зайцев. — Каэлл никогда не дарил тебе сокола… — ответил воевода. — Ты забыл, — с горячностью перебил Гаэлль. — Он подарил мне его, а ещё двоих птенцов моим братьям, но их птицы не выжили, только Перла. Она ела с моих рук, спала в моей комнате, а когда встала на крыло — Дархан стал вывозить меня в поле, и мы гоняли сокола бечевой с приманкой! Ратт моргнул, не понимая, с чего ярится таэт, рассказывая то, чего никогда не было. — На твою восьмую зиму Каэлл подарил тебе щенка волкодава, ты назвал его Даргуном. Через несколько лет его растерзала стая волков. Но сокола, — воевода покачал головой, — тебе не дарили, мал хаимэ. Ат-Нараш перевёл растерянный взгляд на жреца. Ансельм знал его с самого рождения, как и Ратт, но не спешил опровергнуть слова воеводы. Жрец смотрел на таэта с беспокойством. — Не стоит ли тебе отлежаться, мой господин? — спросил Хранитель. Ат-Нараш сцепил челюсти. — Нет, — отрезал сухо. Дверь за альфой закрылась, оставив старого воина со жрецом наедине. Галхам, отбросив напускное спокойствие, развернулся к бете. — Гаэлль думает, что замок спалил его омега-родитель. Я всё это время считал, что замок поджёг отступивший враг. Ансельм покачал головой. — У его омеги-родителя не было таланта вызывать стихию огня. Таким даром, что звался «искрой», был наделен его старший брат, казнённый за убийство родни. Воевода нахмурился, пристально глядя на бету. Догадаться о недосказанном было несложно и открытие оказалось неприятным. — Каэлл знал или только ты? — спросил жёстко. — А отец Гаэлля, он так же был осведомлён, кого породил? — Ат-Нараш и Дархан велели мне молчать. Родитель-омега Гаэлля был в отчаянии, поняв, что` передал со своей кровью первенцу. Никто не должен был знать, что Гаэлль наделен даром моэрр. Дар «искры» в нём дремал и мог никогда не проснуться. — И кто решил, что дар обернётся для наследника Дома Зари обязательной бедой? — Галхам, — жрец остановил Ратта, подняв руку, — его родитель помнил, что сотворил дар с его братом. «Искра» свела его с ума, превратив в чудовище. Родитель Гаэлля хотел уберечь своего сына, потому подавил в нём дар, укрыл за печатью. Галхам опустился в кресло, раздумывая над услышанным. Ратт был тем, кто первым прибыл к крепости Дома Зари и застал её в разорении, а господский дом выгоревшим до самой крыши. Вместе со своим отрядом Галхам патрулировал границы владений таэта на севере и прибыл слишком поздно, чтобы помочь своему господину. Он и нашёл под стенами отчего дома Гаэлля. Крона дуба смягчила удар от падения, но наследник таэта был немилосердно изломан. В то, что он выживет, не верил никто, кроме Каэлла. — Это Гаэлль спалил свой дом, — потрясённо выдохнул Ратт, сделав верный вывод. — Покарал очищающим огнём убийц, но магия не тронула тела его родителей и братьев. — Выброс дара был спонтанным. Боль утраты и полученных увечий лишили Гаэлля памяти и он помнит лишь то, что сам желает. С тех пор «искра» в нём больше не просыпалась. — До прошлой ночи, когда, соединившись с даром моэрр Каллена, оба вызвали огонь Асгальда. Оба, не один Каллен, — воевода, хмурясь, поднялся. — Когда Каэлл узнал, что эти двое должны стать одним целым? — Давно, — ответил Ансельм: скрывать правду причин больше не было. — Он спасал их обоих. Гаэлль с Калленом уравновешивают друг друга. И подавляют свою мощь, создав нечто новое и необычайно сильное. Сами боги предназначили их друг другу. — Боги ли, Ансельм? Или люди, что вертели их судьбами, как хотелось им самим? — Ратт впервые не одобрял Дархана. — И что теперь? — Они должны научиться ладить между собой. Галхам, — жрец шагнул ближе, — мы должны молчать о том, что нам известно. Пусть судьба сама ведёт этих двоих. — Мы уже вмешались в их жизнь. И за свою ложь нам ещё предстоит ответить в посмертии. Оба замолчали, услышав стук в дверь. Не дождавшись разрешения войти, внутрь ввалился Бодвин, за плечом воина маячил Феникс, заламывавший руки. Осмотрев спальню, здоровяк с досадой цокнул языком. — И здесь его нет. — Кого, дурья башка? — раздражено рыкнул на него воевода. — Каллен исчез, — простонал из-за его спины Феникс. — Пелегун сказал, что до утра не проснётся, оставил его на нас. Тирит на кухни ушел, а я только на мгновенье глаза сомкнул от усталости, а как открыл… — Ничего недотепам поручить нельзя, — воевода в сердцах сплюнул, закатывая рукава. — Как в доме можно было Дарующего потерять? Даннара зови, сами искать будем. Нечего метушню среди прислуги поднимать. *** Стянув с себя штаны с рубашкой, Гаэлль опустился на ступени купальни в паровавшую воду и, отослав банщика-бету, велел позвать Тирита. В ожидании Хранителя, альфа взял кусок грубого полотна, и принялся тереть им плечи, смывая с себя следы магии. В воде расплывалась багровая грязь, оставляя на полотне такие же разводы. Царивший в голове сумбур постепенно улёгся, вернув трезвость мыслям. Теперь он жалел, что поторопился смыть с себя заклятье. Следовало велеть Кантору срисовать узор и попытаться разобраться с тем, чьи же письмена укрыли его кожу. Шлепки босых ног развернули его ко входу. В купальню вошёл Тирит, держа в руках стопку чистых полотенец. Таэт встретил появление беты хмурым взглядом. Южанин в сторону обнажённого альфы не смотрел, уложив свою ношу на ложе. — Потри мне спину. Услышав приказ Ат-Нараша, Тирит развернулся, открыв обезображенное вспухшим красным рубцом лицо, что лёг наискось ото лба, через переносицу к щеке. Ат-Нараш нахмурился. — Кто это тебя так? — Никто, — Тирит накрыл рубец ладонью, и тут же, морщась, отнял руку. — Я накажу любого, кто посмел покуситься на моего вирича. — Это сделал не человек, — перебил бета, отворачиваясь — Ат-Нараш сел на ступень выше, открыв тёмную поросль в паху. — Огонь… ударил меня, — он, набрав пахучую глину в ладонь, растер её по бугрившемуся мышцами плечу альфы. — Вырвался и стегнул по лицу. — Ты был в молельне, — понял альфа. О присутствии среди тех, кто бросился ему на помощь, Тирита Ат-Нараш не помнил. — И зачем же к магическому огню полез? — Чтобы Каллена вернуть, которому мой призыв был не нужен… — вырвалось у него прежде, чем успел прикусить язык. Тирита жгло едкой обидой. Бета не мог забыть, что на его признание магия, подпитываемая наследником Дарханов, ответила болью. Жёсткой пощёчиной отблагодарив за заботу. — Салем сказал, что я должен его позвать. — Салем, говоришь, — прищурившись, протянул альфа. — А ему-то откуда было знать, что именно тебе Каллен ответит? — Как ответил — уже знаю, — выпалил он и ахнул от неожиданности, когда альфа цепко ухватил его за запястье. — А может, почуял магический огонь твои нечистые помыслы да наказал за них? — процедил, сверля его недобрым взглядом. — За грех, что поселился вот тут, — он ткнул его мокрым пальцем в лоб. Тирит отдёрнулся назад и таэт разжал пальцы. — Дальше сам домоюсь, — бросил властно. — Уходи. Дважды приказывать не пришлось — бету вынесло из купальни. Дверь хлопнула. Альфа уложил себя на воду. Трепет свечей бросал причудливые тени на угрюмое лицо. Огонь Асгальда подчинялся воле своего создателя. Даже скудных знаний альфы, почерпнутых из древних книг, было достаточно, чтобы понять — то, что огонь сотворил с Тиритом, не могло быть делом рук Каллена. Омега в силу своего мягкого нрава никогда и не помышлял причинить кому-либо страдания. В отличии от него. Закрыв глаза, Ат-Нараш глубоко вдохнул, приводя себя в состояние «калмат мар» — внутреннего равновесия. Именно так учили воинов-мечников вступать в бой, отрешившись от всего, что не относилось к поставленной цели. Но очистить дух и вернуть себе безмятежность не вышло — всплеск воды прервал альфу, заставив открыть глаза и сесть в купели. Он не сдержал возгласа, увидев стоявшего на ступенях, погрузив босые ступни в воду, Каллена. Дарующий, одетый в льняную рубашку, расшитую по вороту бисером, рассматривал его, склонив голову к плечу. Серебро волос, не сдерживаемых пленом косы, стекало по плечам, укрывая его до кончиков пальцев живыми рукавами. — Каллен… — Ат-Нараш утёр лицо ладонью. — Дери тебя Безымянный… Говорили ли тебе, что не стоит подкрадываться к воин… — он запнулся, заглянув в глаза младшего. В глубине зрачков омеги мерцало нечто, что заставило Гаэлля подняться и шагнуть к Дарующему. Ноздри альфы шумно втянули воздух. — Магрис… Гаэлль не договорил — Дархан ступил ближе, погружаясь в воду, задравшую подол пузырём, и приник к груди таэта, прижавшись щекой. Словно ребёнок, обнял. Ат-Нараш в растерянности застыл, связанный его руками. — Холодно… — тихий голос омеги разорвал повисшую тишину, озвучив то, что и в голове самого альфы мелькнуло, оседая вместе с пронзившей дрожью. Тело Дархана было выстывшим, будто Каллен только что из ледяного потока выбрался. Но то, что упруго упёрлось в бедро альфы, Ат-Нараш бы ни с чем не спутал. Голову закружило, обрывая дыханье. Собственное естество отозвалось, наполняя низ живота знакомой тяжестью. — Согрей меня, старший. Каллен поднял к нему бледное лицо с лишёнными цвета губами: влажными, манящими, и Ат-Нараш подхватил Дарующего на руки, погружаясь вместе с ним в воду. Того, как пошла рябь по воде в месте, где столкнулись тепло и холод, оба не увидели — губы сошлись в притяжении, увлекая в сладость поцелуя, отказывая разуму в праве одуматься. Задрав подол, Ат-Нараш упёр младшего спиной в стену купели и сжал в ладонях округлые ягодицы. Откинувшись на бортик, опираясь на локти, Каллен приподнял бёдра. Старший прошёлся подушечкой пальца по ложбинке, помассировал чуть приоткрытый вход, легко впустивший палец, и омега, выгибаясь, застонал, позволяя альфе втянуть в рот выпиравший сквозь намокшую ткань сосок. Разогнувшись, Гаэлль лишил его рубашки, обнажая тело младшего. Шрамов не замечал, видел только порозовевшее лицо Каллена и огни в глубине тёмных, как зимняя ночь, зрачков, пульсирующих жаром. Под ладонью альфы билось сердце Дарующего — быстро, гулко. Наклонившись, он вклинился между разведённых коленок Дархана, обхватившего его ногами. Взгляд нависшего над омегой альфы оглаживал омегу, будто видел его впервые. Что в нём было такого, что от воли Ат-Нараша не осталось ничего, кроме зудящего желания взять Дарующего, наполняя его собой, и порвать глотку любому, кто попробует встать между ними? От ответа отмахнулся, как и от рассудка, кричавшего, что не стал бы его стыдливый, измученный неуверенностью в себе младший по своей воле раскрываться перед ним, словно шлюховатый гаремник, и толкнулся в тесную глубину. Сопротивления на этот раз не встретил. Каллен подался вверх, прилипая к его груди, и тут же опал, вцепившись в плечи старшего. Ноги Дарующего взяли торс старшего в кольцо, снося напрочь остатки выдержки Ат-Нараша и посылая в новый виток размеренных сильных толчков. Напряжённые мышцы спины и крепкого зада альфы перекатывались под кожей. На мраморной белизне плеч омеги проступали отметины, оставленные его губами. Каллен принадлежал только ему. Его младший, его макое гизаль! Скрипа двери в купальню оба не услышали, слишком увлечённые друг другом. Внутрь сунулся было Даннар и тут же, припечатав ладонь к носу, отпрянул назад. Появившийся следом Ансельм, глянув на супругов, слившихся в таинстве брачного соития, удовлетворенно кивнул и прикрыл дверь. Разливавшаяся по купальне дивная сладость цветочного аромата Каллена была не страшна для беты. Повернувшись к собравшимся возле купальни воеводе с Даннаром, Бодвином и Фениксом, жрец подтвердил весть о том, что дом Дарханов получил надежду на продолжение своего рода. Ущербная Луна наконец стала полной. Дарующий Каллен наконец расцвёл. подранок* (автор.) раненый, но ещё способный сопротивляться зверь.