Damn it Jim

— Леонард, — Джен угрожающе нависает над ним, прожигая своим фирменным убийственным взглядом, чудом совмещающим в себе жесткость, сострадание и недовольство. Леонард шмыгает носом и трет тяжелые веки. Он спокойно вертит в руке ручку и просматривает отчеты по дежурствам так, словно это не у него расплываются строчки текста перед слезящимися от температуры глазами. — Ты должен немедленно отправиться домой. — Очень смешно, — фыркает он, оторвав взгляд от бумаг. Голова начинает нещадно трещать от малейшей попытки напрячь зрение, но Леонард продолжает упорствовать. До конца смены ещё очень много времени, а если бы он уходил с рабочего места всякий раз, как ему становилось дурно или когда он слишком уставал, то его давно бы выгнали из больницы, поставив жирный крест на мечтах о превосходном окончании практики и карьере хирурга. Джен недовольно топает ногой и это выглядит так по-детски, что Леонарду хочется рассмеяться, но вместо этого он заходится очередным приступом хриплого кашля и отворачивается в сторону, чтобы не видеть укоризненного взгляда медсестры. Телефон в приемной разрывается от звонков, так что Леонард подхватывает свою сумку и спешит к машине, чтобы отправиться на очередной вызов. В своей комнате в общежитии он оказывается ближе к обеду, и, не успев полностью раздеться, валится на кровать. Брюки приходится стаскивать уже в лежачем положении, потому что сил на то, чтобы встать нет совершенно. Штанина цепляется за ступню и в итоге Леонард просто плюет на неё, утыкаясь лицом в подушку. Он практически не может дышать носом, поэтому старается выдыхать ртом, сдерживая клокочущий в глотке кашель. Из-за высокой температуры он совершенно забывает о том, что в таком состоянии восприятие окружающего мира искажается. Ему хочется настежь распахнуть окно, и он сделал бы это, будь у него хоть немного сил, несмотря на то, что общежитие и без того не самое теплое место. По иронии судьбы, стараясь помочь другим, Леонард совершено забыл о себе. Придя в себя, он чувствует невыносимую ломоту во всем теле и тянущую боль в пустом желудке. Лежащий рядом мобильный мигает парой десятков непринятых вызовов и сообщений, большая часть из которых от Джима. Да что уж там, они все от него. Леонард находит в себе силы на то, чтобы несколько раз щелкнуть по экрану и отправить Джиму сообщение о том, что у него всё хорошо. По правде, выходит что-то вроде: «вс нрмн», — но Леонард всё равно почти не видит букв за мутной поволокой. Ему хочется скорее закрыть глаза и уснуть, чтобы избавиться от неприятных ощущений, поэтому он крепче обнимает пропитанную потом подушку и проваливается. Свет от лампы или солнца неприятно бьет по глазам. Леонард морщится и отворачивается, чувствуя, как со лба сползает что-то влажное. Он блаженно выдыхает, когда ему удается перевернуться и уткнуться носом в прохладную ткань. Кто-то не сильно, но настойчиво тянет его за плечо, чтобы вернуть в изначальное положение и поправляет сползший компресс, предварительно смочив его водой. Свет больше не мешает спать, видимо кто-то додумался выключить его или зашторить окно, за что Леонард ему безмерно благодарен. В этот раз ему даже снятся сны — пестрые картинки, сменяющие друг друга куда лучше, чем очередной провал в беспамятство. В следующее его пробуждение Леонарду даже удается разлепить один глаз, чтобы осмотреться. Ощущения не из приятных — будто ему склеили веки суперклеем, присыпали всё сверху песком, да ещё и зашили для надежности. Ситуация во рту ничем не лучше. Он с трудом разрывает слипшиеся губы, с хрипом выпуская воздух из легких. Джим сидит на пустующей кровати, по-турецки скрестив ноги, и перелистывает какой-то из своих конспектов. Он выглядит неважно с залегшими под глазами синяками от недосыпа и зеленоватым лицом. В прочем, Леонард с уверенностью может заявить, что он ничем не лучше, если не хуже, со своей помятой физиономией. Джим отрывается от тетради, чувствуя на себе чужой взгляд, и сразу поднимается со своего места, понятливо прихватив со стола ополовиненную бутылку с водой. Он взбивает Леонарду подушки, помогает ему принять сидячее положение и даже поправляет сползшее с ног одеяло. Джим подносит горлышко бутылки к пересохшим губам и аккуратно наклоняет, чтобы ничего не пролить. Леонард жадно глотает жидкость, чувствуя на языке привкус медикаментов. Скорее всего, Джим таким образом давал ему лекарства, не имея возможности скормить таблетки целиком. — И это называется нормально? — Джим окидывает его укоризненным взглядом, на что Леонард только вскидывает бровь, напоминая о том, сколько раз и при каких обстоятельствах он сам слышал от него эту самую фразу. — Нашел с кого брать пример, — фыркает он, отходя к заваленному книгами столу. Джим возится с каким-то термосом, а спустя пару минут уже присаживается на край кровати, рядом с Леонардом, держа в руках тарелку с теплым бульоном. Леонард изумленно смотрит на суп. Горло всё ещё дерет, так что он не решается спросить, чтобы не вызвать очередной приступ кашля, но всё же искренне надеется, что его готовил не Джим. Тот, конечно, был отличным другом, но повар из него был отвратительным. — Нужно тебя накормить, а то совсем посадим твой желудок антибиотиками, — Джим качает головой и набирает ложку бульона. Леонард, к своей чести, проглатывает его почти сразу, задержавшись всего на долю секунды. Джим ненавязчиво выдвигает ногой таз, спрятанный под кроватью, когда порция почти подходит к концу. Леонард удивленно вскидывает брови, спрашивая зачем. Суп оказался на удивление вкусным, и Леонарду не хотелось бы с ним расставаться, по крайне мере по доброй воле. Но спазм, будто специально скручивает желудок и его содержимое подступает к глотке, царапая и без того больное горло. — Вот за этим, — отвечает Джим, убирая со лба Леонарда слипшиеся от пота пряди, пока его выворачивает наизнанку. Пустующий почти двое суток желудок не сразу готов принимать пищу, в каком бы виде она ни была. Спустя некоторое время, когда Леонарда всё же отпускает, он утыкается лбом в плечо Джима и прикрывает глаза. Нос всё ещё не до конца адекватно различает запахи, но родной аромат геля для душа и машинного масла наполняет легкие, стоит только вдохнуть поглубже. Джим гладит его по голой спине и немного раскачивает из стороны в сторону, как маленького ребенка. Леонарду хочется возразить, напомнить, что он вообще-то старше, но больше из вредности, потому что ему самому, если быть честным, чертовски приятно. — И чем, позволь узнать, ты меня лечишь? — хрипит он, потираясь щекой о вязаный свитер на чужой груди. — Конечно же, своей любовью, — довольно тянет Джим. Леонарду немного стыдно перед ним за то, что заставил его переживать, не спать несколько ночей и вообще возиться с ним, больным. Если бы заболел Джим, забота Леонарда о нем была бы чем-то самим собой разумеющимся, но думать о том, что он сам стал причиной чьих-то переживаний, почему-то было неловко. — Лучше бы аспирином.