Там, где нет надежды

— Да это бесполезно, Генерал! — протянул Кайло, рассеянно собирая песок на полу в маленькую кучку. — Хватит лазать по стенам. Нету тут потайных выходов. В тюрьмах такого не предусмотрено специально. — Ну, а вдруг я что-нибудь найду! — возразил Хакс и ощупал ещё один камень. — Ну Квай! А ты то как считаешь? — спросил Рен у мужчины, который целый день сидел в углу с опущенной головой и молчал. Джинн даже не посмотрел в их сторону, только тяжело вздохнул и нервно тряхнул рукой с наручниками блокирующими Силу. Ему было так непривычно тяжело без связи с Великой. Тяжело было даже сидеть на месте, ведь с детства всегда он чувствовал во круг себя целый мир, все предметы, живые существа, здания отдавались в Силе слабым эхом, сообщали о своём существовании. Всегда в сознании на фоне всего остального он чувствовал мир и знал, что этот мир его окружает, знал, что и кто вокруг него. А сейчас была тишина. Будто в одну секунду он перестал видеть, слышать, чувствовать. Перестал существовать. Но в этом разубеждали голоса рядом. Весёлый голос Кайло, который старался сам себя отвлечь от боли в груди из-за серьёзной раны, и сосредоточенный голос Хакса, который почему-то непременно отвечал на все глупые вопросы мальчика. Парни переговаривались между собой, иногда задавая какой-нибудь вопрос Квай-Гону, но он непременно хранил молчание. В его душе колыхалось волнение за ученика: где он, как он. Квай не знал, что с ним случилось, они не виделись три дня. Когда Джинн очнулся, он был один на горячей пустынной планете в небольшой камере со стенами из светлых камней, и совсем отрезан от Силы наручниками, которые её блокировали. Так он просидел весь день. Вечером, когда маленькое белое солнце уже заходили за горизонт, инопланетянин неизвестной расы аккуратно принес в камеру Кайло, который был без сознания. А потом этот же гуманоид отвёл Джинна в большой круглый зал, где с ним разговаривал высокий мужчина в чёрной броне. Он говорил очень складно и правдоподобно, но несмотря на все это даже без Силы все равно ощущался горький привкус лжи, тонко спрятанной лжи, замаскированной под истину. А Квай-Гона не покидало гнетущее чувство неопределенности. Он не верил словам того мужчины, не верил. Сам себя в этом убеждал. Однако мучительные сомнения, коих не должно быть у настоящего джедая, уже не собирались покидать Джинна. — Квай-Гон, скажи ты ему! — жалобно попросил Кайло, когда Генерал отодвинул мальчика в сторону и стал исследовать большие шершавые камни за его спиной. — Не доставай ты его. — прошептал Хакс. — Он и так из-за чего-то грустит. Рен покачал головой и попытался осторожно лечь на матрас: — Думаю, слово грустит не подходит к его состоянию. — Думаю, тебе надо поменьше думать! — улыбнулся генерал и помог парню улечься. *** В камеру к Энакину зашёл высокий мужчина в броне, который ранее его допрашивал. Гуманоид приказал Скайуокеру встать с пола и, когда он это сделал, снял с него наручники блокирующие Силу. Энакин резко вздохнул и замер на месте. Его Сила пронеслась по всем помещениям, сканируя окружающее пространство: где-то далеко, в противоположенной части комплекса находилась его жена. сестра. она была относительно здорова и с ней все хорошо, рядом светилась, кажется, Сила Оби-Вана, он был довольно серьезно ранен. В другой стороне огромного здания мерно и ровно колыхалась слегка тёмная аура Кайло, почему-то её Энакин чувствовал очень чётко, ясно, в отличии от слабой Силы Квай-Гона, будто бы его что-то связывало с мальчиком. — Нам надо поторопиться, господин Главнокомандующий! — сказал тюремщик, подгоняя ситха. И только тут Энакин, оказавшись в реальности, понял, что он идёт по мрачным коридорам с уже другими наручниками, которые были ещё толще и тяжелее, но Силу не блокировали, было невозможно пошевелить руками, так как массивные металлические кольца плотно сжимали запястья, полностью обездвиживая их. — Куда мы идем? — угрожающе спросил Энакин. Ощущая вокруг себя Силу, было легче казаться для других злым и серьёзным. Мужчина в броне подло ухмыльнулся: — Развлекаться! Лорд ситхов резко согнулся, схватившись рукой за сердце, и застонал. В мыслях этого бандита промелькнула отвратительная картина: Люцифер, его маленький беззащитный сын, в провонявшей кровью и потом темной пыточной камере. — Нет. — просипел Дарт Вейдер, все-таки сумев вздохнуть после того, как эта мысль выбила весь воздух из его груди. Бронированный мужчина подтолкнул Скайуокера в спину, заставив идти дальше по узкому мрачному коридору. Дверь открыли двое охранников, они отступили в стороны, а после того, как гости вошли, снова встали на свои места. Энакина сразу поставили прямо перед невидимым энергетическим полем, разделяющим комнату на две части, которое в Силе ощущалось довольно странно — вроде бы есть, а вроде бы и нет, оно гасило темную энергию ситха и не давало пробиться за его пределы, однако то, что было за полем отлично чувствовалось с помощью той же Силы. У дальней тёмной стены, замазанной багровой высохшей кровью стоял, опустив голову Люк. Он выглядел белым, как Смерть, и невероятно маленьким на фоне темнокожего рослого забрака с татуировками на лице и руках. Мальчик совсем не среагировал на появление Энакина, будто не чувствовал его, хотя сам Лорд отлично ощущал все эмоции пятилетнего малыша, загнанного в камеру для пыток: стылый страх, который расплывался в его сознании, как густое чернильное пятно, звенящий ужас, от которого закладывало уши, жгучее чувство предательства, направленное на отца, горькая вязкая обида, одиночество и где-то на задворках юного сознания — ненависть и гнев, желание утопить весь подлый и несправедливый мир в крови. — Может быть, пока не поздно, Вы назовете мне систему обороны Корусанта? — задал вопрос краснокожий гуманоид. Эни вздрогнул от неожиданности и неосознанно прервал ментальную связь с сыном. А потом до него дошёл смысл вопроса, и это осознание буквально добило его. Люка, маленького неразумного человечка, будут пытать просто потому что им нужны данные? Похитители оказались намного бессовестнее, раз хотят марать руки в этой грязи. Убийство ребёнка не пройдёт для них даром, в этом Энакин не сомневался — Император всех порешит за это. Но может ли Энакин допустить смерть своего сына? Конечно нет. Но и данные выдать не имеет права, он Главнокомандующий, он должен защищать своё государство даже такой ценой! Хотя, действительно ли он обязан это делать? Сохранить жизнь своему ребёнку важнее, чем попытаться утаить данные, которые можно будет выведать ещё раз и уже с помощью других людей, например приведя на пытки Татьяну или Кайло, или Квай-Гона… Бесконечное количество возможностей узнать эту проклятую систему обороны Корусанта. А может. Долгие тяжелые годы, проведенные в почёте — не сдал разведданные. Быстрые последние дни, проведённые с любимым сыном — предал государство, предал Императора. Он должен защитить Империю, он должен быть отцом. Должен вытерпеть это, должен предать. Должен увидеть смерть сына, должен дать сыну жизнь. Энакин посмотрел на мальчика. Палач, стоящий рядом с ребёнком, тронул его за плечо и что-то тихо сказал, слышимость была отличная, но ситх все равно не понял слов. Люцифер поднял голову, и его потерянный взгляд наткнулся на такую знакомую родную фигуру. Отец. Но после в сознании сразу же пронеслась вереница мыслей. Скайуокер отшатнулся в сторону — его мальчик подумал, что папа предал его. Конечно, силовое поле упиралось в стену прямо чуть ниже груди наблюдателей, и наручников, сковывающих руки ситха, не было видно. Поэтому ребёнок решил, что отец пришёл просто посмотреть на его мучения. «Нет, малыш, я не предал тебя! Нет!» — хотелось крикнуть Энакину, но от шока не получилось произнести не слова. Даже мысленные вопли в Силе не доходили до Люка, они будто разбивались о невидимую стену. — Я жду данные, Главнокомандующий. — ухмыльнулся краснокожий мужчина. Энакин покачал головой. Тогда гуманоид, который видимо был самым главным здесь, слегка кивнул палачу. Высокий забрак снял с себя мантнию и кинул её в угол камеры, потом подвел мальчика к центру комнаты, где на потолке была подвешена толстая металлическая цепь, поднял руки ребёнка и прицепил к ней наручники. После палач вытащил из своего кармана маленький предмет и поднес его к шее Люка, мужчине пришлось присесть на корточки что бы оказаться на одном уровне с дитем. Мальчик судорожно вздохнул и зажмурился, когда понял, что к его горлу поднесли вибронож. Забрак нахально взглянул на Энакина, а потом легко провёл лезвием по коже ребенка вниз к ключице. Малыш громко вскрикнул и попытался инстинктивно увернуться, но в наказание тюремщик резко полоснул ножом по груди Люцифера. До Энакина долетел отчаянный яркий крик сына. Потом звенящая страшная тишина и, кажется спустя целую вечность, рыдания, пронесшиеся эхом, отразившимся от темных обшарпанных стен. В Силе Люцифер молил отца о помощи. Звал… Ситх перестал дышать и не шевелясь, просто не в силах что-либо сделать, смотрел перед собой. Светлая рубаха, которая была на Люке, медленно пропитывалась кровью, по мягкой ткани расползалось большое багровое пятно. Забрак приставил нож к груди мальчика. — Видишь, твой отец не останавливает меня. — сказал он. — Твой отец с нами за одно. Люцифер поднял яркие голубые глаза на Энакина. Он просил помощи отчаянно, со жгучей надеждой в маленькой детской душе. Лорд вновь услышал крик сына. У него закружилась голова. По белым впадшим щекам мальчика катились кристально-прозрачные слезы. Ребёнок плакал, сходя с ума от ужасной боли. — Видишь? — спросил палач — Он просто смотрит. Люк замотал головой, белесые волосы, измазанные грязью, закрыли ему лоб. Забрак одним движением руки сорвал с мальчика рубаху, а потом снова провёл лезвием по светлой тонкой коже, только на этот раз медленно, удерживая ребёнка, чтобы тот не вырвался. Так неприлично медленно, смакуя долгий вой малыша. А после горькие рыдания. Отец действительно не помог ему. Предал. Люк уткнулся носом в свою руку. Ребёнок плакал, сходя с ума от боли. Ребёнок плакал, снова разочаровываясь в этом мире. Отец стоял неподвижно и беспристрастно, отрешённо, так отчаянно безразлично смотрел на его мучения. Энакин со вселенским ужасом слушал мысли ребенка. Не отводя прямого взгляда, безэмоционально разглядывал многочисленные дорожки крови на теле так горячо любимого сына, которые, как черным углем по стеклу, чертили жирные полосы вниз по груди, животу, пропитывая своей влагой штаны. Кровь была, как прямое и неотвратимое доказательство подлого предательства. Энакин не мог заставить себя изобразить хоть какую-то эмоцию, хотя горло сдавливало от сдерживаемых рыданий, не мог заставить себя заплакать, хотя глаза щипали, так и не пролившиеся, слезы. Они были бы спасением. Сын бы увидел. Но ситх не мог сделать ничего, будто бы кто-то специально подло не давал ему чувствовать, показывать эмоции, плакать. Сердце сжималось от нестерпимой ужасной боли за сына. Но Энакин мог только наблюдать за страданиями своего ребёнка, за тем, как его продолжает истязать и ножом, и словами страшный забрак, как в чистой, наивной душе Люка погибает эта самая наивность и любовь, сострадание, вера. Как пятилетнего мальчишку разрывает на части предательство самого родного человека, как его маленькое сознание сначала остаётся совершенно пустым, как бездонная пропасть, а потом его наполняет жгучая ненависть. Глаза ребенка, такие же невероятно голубые, как и у его отца, медленно и неотвратимо поменяли цвет, становясь золотистыми и блестящими от слез. Они засверкали в темноте пыточной камеры. Тошнотворно запахло кровью. Не спеша, тихо и спокойно растворялась в хаосе и ненависти маленькая детская душа Люцифера. Энакин, не моргая, смотрел, как умирает в горьких рыданиях и беспросветной боли его единственный любимый сын. — Может вы назовете данные? Слова заглушает жалобный вопль ребенка. Это последнее, что слышит Лорд, прежде чем упасть на ледяной пол. В соседней части комнаты Люцифер безвольно обвисает на цепи, которая распрямившись громко лязгает звеньями в оглушающей тишине холодной пыточной камеры.