Доблестью моей облекаюсь

Лето догорает в янтарном блеске августовского солнца. Воздух пахнет мёдом и скошенной травой. Жужжат мухи, стрекочут кузнечики, и поблекшая листва шуршит в прощальной мелодии. По-искусственному яркие бутоны цветов не вписываются в пейзаж засыпающей природы, но, в то же время, выглядят на удивление иронично. Словно выряженные барышни средь военного лагеря. Последний день августа дышит осенью. Микаса выжимает воду из очередной рубашки и вытирает со лба пот. Кисло оглядывает гору одежды, которую ей ещё предстояло прополоскать, и косится в сторону товарищей, так же безынициативно драящих окна, полы, двери, убирающих конюшни, перебирающих хлам со складов. Генеральная уборка, устроенная капралом, сплотила солдат сильнее, чем вылазки за стены. По крайней мере, в негативных эмоциях уж точно. Кто вообще что-либо делает в такое пекло? Да и вдобавок ко всему на улице! - Дьявол! – свирепый рык Жана на мгновение приостанавливает ход работы. – Какой кретин оставил здесь лошадиное дерьмо?! - Ну, здесь я вижу только одну лошадь, - Эрен не мог не съехидничать. Зря, конечно. Потому что у раздраженного долгим пребыванием на жаре Кирштайна явно чесались кулаки. И когда потасовка вот-вот готова была вспыхнуть, появляется Леви и одним своим взглядом заставляет парней забыть все недоразумения. - Давайте пошевеливайтесь, - небрежно бросает. – Пока не приведёте здесь всё в порядок, ужина не получите. Пронесшиеся волной вздохи свидетельствуют об одном – угроза мужчины воспринята всерьёз. Микаса же лишь насмешливо фыркает. Позерство у капрала в крови вместе с непреодолимым желанием внушать у людей страх. Наверное, это потому, что он невысокого роста. Хочет напомнить лишний раз, что его внешний вид не говорит ровным счетом ничего о его статусе. Несчастный, прогнивший насквозь коро… (Он ведь жизнь отдаст, чтобы спасти любого из её товарищей, если понадобится. Не так ли, Микаса? Не так ли?..) Девушка вскидывает голову, злясь на собственную бесхребетность. Как долго ей придется искоренять дурацкую привычку оправдывать Леви? Вычленять никому не нужную эссенцию в его поступках и словах? Ведь она всегда была хороша в мысленной язвительности по отношению к нему. Или, по крайней мере, в абсолютном хладнокровии. Что же изменилось сейчас, а? Аккерман непроизвольно и буквально на долю секунды встречается глазами с Леви. Тридцать четвёртый раз за последние два месяца. Она не знает, зачем считает эти взгляды. Просто после той самой ссоры в июне в её сознании будто появился маленький метроном, тикающий слишком громко, чтобы проигнорировать его. И она не могла ничего с этим сделать, как бы ни старалась. Но даже это не было такой уж существенной проблемой по сравнению с нарастающим унынием, растекающимся по венам приторной отравой. Лишившись единственной отдушины в виде общения с капралом и чтения книг, Микаса чувствовала себя настолько подавленной, что первое время не могла ни есть, ни спать. Желание заглянуть в столовую в вечер четверга охватывало её всё чаще, и лишь сила воли и собственная гордость не позволяли ей сдаться. Встретившись же с Леви на следующий день, где-то глубоко в душе девушка надеялась, что он хоть как-то отреагирует на её отсутствие. И, видят небеса, она, скорее всего, забыла бы про все размолвки, однако мужчина так ничего и не сказал. Поэтому их маленькая традиция исчезла так же стремительно, как и появилась. Быть может, оно и к лучшему. Микаса откидывает челку и особенно яростно начинает полоскать рубашку, стирая костяшки в кровь. Волна возбуждения, вызванная Эреном и Жаном, улегается, и солдаты вновь вливаются в размеренный рабочий процесс. Все мысли выжигаются в раскаленных лучах солнца и теряются средь оглушительных звуков лета. *** Вечером солдаты, вдоволь натрудившись, решают устроить небольшой отдых и, с разрешения Эрвина, разжигают костер. Жарят хлеб и мясо, милостиво предоставленные тем же начальством, и наслаждаются густыми пряничными сумерками. Убаюкивающий треск поленьев отдается теплом где-то в грудной клетке, и разговоры становятся всё откровеннее. Истории о детстве, смешные и не очень, о неудачах и победах, о друзьях и врагах сливаются в единое целое с цокотом сверчков и редким пересвистом ночных птиц. Пахнет дымом. Микаса единственная, кто не принимает участие в беседе. Она завороженно наблюдает за пляшущими языками пламени, боясь вспугнуть вспыхивающие в сознании образы. Отец, стругающий деревяшку, мать, зашивающая порванное платье, и она, Микаса, сидящая у маленького неказистого камина и играющая с самодельными куклами. Аккерман скучает по тем временам. Тогда всё было просто и понятно. Борьба за жизнь заключалась в поиске еды, а не бесконечной борьбы с титанами, счастье – в грубых отцовских руках и улыбке матери. Сейчас же Микаса сама была не уверена, что именно может сделать её счастливой. Наверное, благополучие Эрена и Армина. Но действительно ли этого ей достаточно?.. Сейчас она не была уже так в этом уверена. - Микаса! – голос Саши врезается, кажется, в самое ядро мозга, заставляя Аккерман поморщиться. – Может, споешь что-нибудь? Армин сказал, у тебя неплохо получается. Вот чёрт… Аккерман бросает на Арлерта убийственный взгляд, ясно давая понять, что ещё припомнит тому его болтливость. - Не думаю, что это хорошая идея, - отвечает уклончиво. Оглядывается в поисках путей для капитуляции, но Блаус, видимо, не собиралась так просто сдаваться. - Ну, пожалуйста! Всего одну песню! Остальные солдаты начинают активно поддерживать Картофельную девчонку, вгоняя Микасу в растерянность, но когда к нестройному хору присоединяется и Эрен, девушка повинуется. - Только одну. На ум сразу приходит старинная незамысловатая баллада, которую очень любили напевать по вечерам женщины в Шиганшине. Поэтому и по сей день мелодия эта ассоциировалась у Аккерман с детством: пыльными улицами и нежно-розовыми камелиями, любовно взрощенными Карлой, запахом свежеиспеченного хлеба и хохотом соседских детей, звоном стаканов и забористыми ругательствами, доносящимися из местной таверны. Над пустошью в первых утренних лучах Парят птицы где же ещё быть им поутру?* С непривычки горло почти сразу начинает саднить, но Микаса слишком погружена в звучание собственного голоса и взмывающие в небо искры от костра. Взмывающие и тут же превращающиеся в пепел. Я следую за шумом крыльев в тишину болот Где старинные песни Струятся из тумана.* Вокруг стоит мёртвая тишина. Девушка чувствует, что на неё устремлены десятки пристальных взглядов, но пение неожиданно увлекает её настолько, что излишнее внимание перестает что-либо значить. Она продолжает старательно вытягивать ноты, с каждой новой строкой ощущая обволакивающую тело лёгкость. Ей было нужно это. Вытащить, выудить, изрыгнуть из души всю грязь и боль, что копились там долгие годы. Очистить, выскрести оттуда всё то, давно сгнило и истлело. Мусор никто не хранит. Мусор выбрасывают. Пусть и эмоциональный. Аккерман допевает последний куплет и немного осоловевше оглядывает товарищей. В голове до сих царит полная эйфория, и на миг Микасе кажется, что она пьяна. Расплывчатые картинки, рваные воспоминания, слишком яркая реальность – всё смешивается воедино и встает на свои места только тогда, когда раздаются неуклюжие, но неожиданно дружные рукоплескания. Её, видимо, хвалят. Наперебой одаривают россыпью приятных слов, хлопают по плечу. Эрвин и Ханджи, стоящие чуть в стороне, ласково улыбаются, а Аккерман никак не может вспомнить, когда именно они пришли. Или они были здесь с самого начала? Она машинально благодарит свою неискушенную публику, скользит взглядом по одухотворенным лицам. Конни, воодушевленный её примером, порывается исполнить знаменитую в его деревне песню и напористо доказывает, что она всем понравится. И когда Микаса, в который раз за вечер, порывается уйти, Саша хватает её за руку и горячо шепчет на ухо: - Капрал так на тебя смотрел, когда ты пела! Никогда не видела у него такого выражения лица. Аккерман кажется, что на пару секунд её сердце превращается в огромный молот, намеревающийся раздробить грудную клетку в крошево. - Он был здесь? Она старается говорить как можно спокойнее, но вопрос всё равно звучит с предательскими дрожащими интонациями. Недоуменный вид Блаус был тому в подтверждение. - Ну да. Дабы окончательно не вызвать подозрения по отношению к себе, Микаса молча подымается на ноги и бредет к казармам. Вся лёгкость испаряется, оседая под кожей мелкими каплями. Ей никогда не избавиться от противного слякотного чувства. Каждый раз кто-то будет следить в её душе, и сколько бы она ни пыталась, ей не удастся сохранить чистоту чистотой. Такова человеческая натура. Отпечаток любых отношений не выведешь мылом и водой. Не выведешь даже смертью. Поэтому ей до конца своих дней придётся отвечать за совершенные ошибки. Ей до конца своих дней придётся отвечать за то, что когда-то она имела глупость распахнуть своё сердце не тому человеку. *** Аккерман направляется прямиком к потаенной лестнице на крышу. Звезды уже зажглись. Наверное, там будет красиво. И главное – тихо. Ей нужно подумать. Ступеньки скрипят стариной и старостью. Эхо её шагов гулко отскакивает от стен и растворяется в затхлом воздухе. Темнота слабо разбавляется тусклым светом, струящимся из окон, но и его достаточно, чтобы благополучно добраться до вершины. Ещё пара рывков – и перед Микасой распростирается веснушчатое сиренево-синее полотно, лоснящееся, сочное, мерцающее. У девушки даже дыхание перехватывает. Не от красоты, а, скорее, от ощущения собственной незначимости по сравнению с этой необъятной грандиозностью. Уж ей-то точно не страшны никакие титаны. А затем Аккерман осознает: она не одна. Начинает оглядываться вокруг в поисках непрошенного гостя и наконец замечает чернеющую в сумерках фигуру, расположившуюся недвижимым изваянием на краю крыши. Все инстинкты мгновенно взвизгивают, словно испорченный привод, и Микаса еле-еле сдерживает порыв удрать с крыши, как последняя трусиха. Он её заметил? Точно заметил. Он должен был слышать, как она поднималась. Это ведь капрал, в конце-то концов. И чтобы окончательно не ударить лицом в грязь, девушка решительно топает к Леви и опускается в метре от него. Мужчина же лишь слегка поворачивает голову, цапнув подчиненную небрежным взглядом, и лениво роняет: - Думал, ты убежишь. Аккерман поджимает губы, сетуя, что капрал-таки её подловил, и с толикой язвительности парирует: - Для этого нет никаких причин, сэр. Леви безразлично хмыкает и, так ничего и не ответив, вновь погружается в себя. Микаса, отчего-то разочарованная такой реакцией, поджимает колени к подбородку и смотрит на вибрирующие в небе крупицы звёзд, и это оказывается настолько успокаивающим занятием, что вся неловкость ситуации гибнет в их гипнотическом сиянии. - Как считаете, там что-нибудь есть? – вопрос наивный, детский, но Аккерман очень хотелось его задать. Капрал чуть заметно вздрагивает, будто разбуженный её голосом, и сдержанно отзывается: - Это вряд ли. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Девушка косится на четко очерченный, даже в темноте, профиль Леви, пытаясь определить, насколько тот серьёзен, и осторожно интересуется: - Вам не кажется это несправедливым? – поспешно добавляет. – Я имею в виду, даже живя среди жестокости и насилия, мы ничего не получаем взамен после смерти. Заткнись, Микаса, просто заткнись. Зачем ты снова наступаешь на те же грабли?.. - Именно поэтому я настроен трепыхаться в этом прогнившем мире как можно дольше, - мужчина кривится в почти что весёлой ухмылке. – Вот только это уже как получится. С такими-то бестолковыми подчиненными. Вот оно. Болезненная тема всплывает слишком стремительно. Аккерман даже обдумать всё не успевает из-за нахлынувших закоренелых обиды и негодования. - Вы злитесь на меня из-за того случая? – спрашивает неестественно спокойно, впиваясь пальцами в черепицу крыши. Выравнивает дыхание. Ответа приходится ждать долго. - Нет, - мучительная пауза. – Скорее разочарован. Самим собой, в первую очередь. Микаса ожидала услышать что угодно, но не это. Она обескураженно обращает взор на Леви, ощущая под черепной коробкой гудящую пустоту, и единственным, на что её хватает, становится тупое «Почему?». - Видишь ли, Аккерман, - издевательски неторопливым тоном начинает капрал, словно примерный родитель, объясняющий простые истины своему непонятливому отпрыску, - за свои ошибки нужно отвечать. И я, как командир, отвечаю за каждую смерть своего подчиненного. Не ты и никто-либо другой из солдат. Я. Ты не подумала, что твой жест доброй воли может быть довольно оскорбителен? Разумеется, не подумала. Возможно, догадывалась, однако не придавала особого значения, зациклившись полностью на собственных чувствах. Гордость всегда была у Леви в приоритете. Он дорожил ей чуть ли не больше всего на свете. И Микаса была прекрасно об этом осведомлена, вот только никак не желала рассматривать сложившуюся ситуацию под другим углом. В конечном счете, тогда ею руководили добрые намерения, а не стремление унизить, а признать добрые намерения неправильными или неуместными – самое сложное. - Ты думаешь, почему Йегер постоянно на тебя орет? – размеренный голос мужчины звучит где-то на периферии. – Он идиот, спору нет, но всё же иногда мне даже жаль его. Самую малость. Твоя так называемая забота нехило бьет по его самоуважению. Она знает всё это. Знает. Однако что есть моральные устои по сравнению со страхом? С животными низменными инстинктами, скручивающими твои внутренности в бесформенную массу, когда близкому человеку грозит опасность? О какой гордости может идти речь, когда ужас буквально пенится в венах, уничтожая здравый смысл подобно наркотику? Аккерман устало усмехается. - Вы прекрасно понимаете, что ваши слова ничего не изменят, сэр, - выговаривает наконец. – Я не хочу, чтобы Эрен погиб, пусть даже он будет ненавидеть меня. Она поворачивается к капралу и впервые за долгое время заглядывает в его глаза без смущения или вины. - И я не хочу, чтобы погибли вы. Она не жалеет о сказанном. Это то, о чем она думала уже давно. Сама мысль о том, что в этом мире больше не будет существовать Леви, циничного и жестокого, с отвратным характером и ненормальной любовью к чистоте, заставляла её просыпаться по ночам и безрассудно ждать утренней тренировки, чтобы убедиться, что вот он, жив, всё ещё ходит по земле и отпускает колкие насмешки. Капрал стал частью не только её жизни, но и жизни других солдат, и пока он дышит – мир не пошатнется. Девушка вдруг явственно видит, как во взгляде Леви мелькает что-то незнакомое ей. Хищное, но одновременно искреннее. Что-то, что окрашивает серую безразличность его глаз в чёрный лаковый оттенок, живой и влажный. Что-то, что заставляет щекочущий импульс пронестись по каждому нерву. А потом он целует её. Вплетает холодные пальцы в её волосы, притягивает к себе и припечатывается губами к её губам. Реальность разламывается на части и застывает в узоре звёздного неба. Тишина грохочет в унисон с биением сердца. Всё вмиг становится настолько громким, что Микасе кажется, она вот-вот потеряет сознание. Цепляется за капраловскую куртку в надежде прекратить творящееся безумие, но вместо этого падает в самые его глубины. Почему это происходит? Как это возможно? Что повлекло за собой такой исход событий? Мысли ураганом мечутся в голове, перебивая друг друга, наслаиваясь и превращаясь в адскую сумятицу. Время перестает существовать в своих привычных единицах. И когда Леви ненавязчиво проводит языком по её нижней губе, Аккерман возвращается из состояния транса. Упирается ладонями в грудь мужчины и настойчиво отстраняется. - Ч-что вы д-делаете? Всё вокруг кружится в неистовом вальсе. Микаса рвано дышит, пятится назад и молит всех богов, чтобы капрал не предпринял попытки поцеловать её ещё раз. - Мой тебе совет, Аккерман, - Леви, как ни в чем не бывало, встает на ноги и отряхивает форму. – Следи за тем, что говоришь. Честность не всегда лучший выход. Когда девушка окончательно приходит в себя, на крыше никого нет. Только отголоски неспешных шагов по лестнице разрезают ночное безмолвие и становятся доказательством того, что всё произошло по-настоящему. Микаса дотрагивается кончиками пальцев до губ, всё ещё хранящих чужое тепло, и тут же одергивает руку. Б е з у м и е. Могла ли она представить, что её первый поцелуй будет именно таким? Могла ли она предположить, что именно капрал будет удостоен такой чести? Нет. Никогда. Даже в мыслях. Всё с самого начала складывалось не так. Они не должны были встретиться, но встретились. Они не должны были сближаться, но сблизились. Они не должны были допустить такого исхода, чёрт возьми. Аккерман запрокидывает голову и вглядывается в беспорядочные россыпи звёзд. Ничего не будет, как прежде. И вкус первого поцелуя, пропитанный запахом минувшего лета, останется с ней навсегда.