Синица, огурец, врозь! Начали!

Последние несколько месяцев время для Арсения идёт до ужаса медленно. Порой ему кажется, что в сутках куда больше двадцати четырёх часов. Попов старался не углубляться в свои мысли, ведь они всегда имели одну конечную точку. Погружаясь в глубину своего сознания, Арсений всегда находил ниточку, связывающую его с Антоном, точно ничем другим его голова не забита. Решение забыть Шастуна, как страшный сон, было принято сразу по возвращению Арсения в Санкт-Петербург. Ранее занимавший везде почётное место в избранных контактах, парень оказался в чёрных списках Попова, что отрезало ему пути связи с ним. Редко, но Антону все же удавалось напоминать о своём существовании Арсу, после чего старший импровизатор злился и продолжал игнорировать зеленоглазого надоедливого парня. Однажды, как известно Арсению, Шастун прилетел в Питер, и как же радовался Попов, что купил билеты на рейс в Москву в этот самый день. Осознав, что вечно ему не удастся бегать от Антона, он мог лишь держаться за мысль, что у него выйдет забыть раньше, чем они столкнуться лоб в лоб. С какого-то момента, возможно, по прошествии первого месяца, Попов перестал так резко реагировать на упоминания о Шастуне, хоть и продолжал угрожать друзьям, что если они заговорят об Антоне, им придётся иметь дело с разъярённым Арсением. Стараясь аккуратно вывести парней на разговор, остальные импровизаторы так же потратили немало нервов и сил. Сережа едва ли ни каждую минуту разговора с Арсением напоминал ему про шоу, тонко намекая, что рано или поздно им придётся поговорить. Точно откладывая конец света, Попов, погрузился в работу с головой, принимая почти каждое предложение провести какое-либо мероприятие, не позволяя себе думать о чем-то другом. И это помогло больше, чем мог рассчитывать Арс. «Импровизация» почти вылетела из его головы, прихватив с собой Антона, позволяя Попову вдохнуть полной грудью. Избитое сердце перестало так болезненно сжиматься, при мысли об Шастуне. Запомните, не бывает все очень хорошо слишком долго. Спустя почти три месяца Арсению пришло письмо, содержащие в себе куда больше неприятных воспоминаний, чем Instagram, который Попов вот уже два месяца как забросил. Это письмо было не от «высокой швабры», а от продюсера «Импровизации»; в течение всего времени с момента расставания, если это можно так назвать, Арсения и Антона, шоу не выступало ни в одном городе, а съемки должны начаться меньше, чем через две недели. Когда импровизаторам поступало предложение выступить в другом городе, то тут же из Питера прилетало чёткое «нет», а «Импровизация» без участника состояться не может. И вот сейчас отвечающие за шоу не выдержали, уже приказывая всем парням явиться на передачу. Арсений как мог оттягивал этот момент: глобальные решения всегда даются ему тяжело. Он вот уже несколько часов расхаживал по квартире, кусая локти. Всего несколько подчёркиваний в нужных местах, одна роспись, и Шастун вместе с «импровизацией» навсегда исчезнут из его жизни. Когда Попов усаживался за стол, брал ручку, его кисти опять начинали трястись, будто специально не позволяя сделать выбор. Арс решил прогуляться, дабы набраться сил, чтобы принять, казалось, очевидное решение. Дождливый и мрачный — как всегда — Петербург, задавал так-себе настроение, давя на измученную психику Арсения слишком сильно. Мужчина вышел на людную улицу, смешиваясь с толпой. Люди вокруг него не давали размышлять о проблеме, так как почти каждый привлекал к себе внимание Попова либо яркой внешностью, либо слишком громким смехом, либо таким же как у него отстранённым взглядом. Поневоле Арс вглядывался в их счастливые или печальные лица; сам давно не испытывал таких искренних эмоций, ведь в основном он показывал то, что хотели другие. Нужна радость — получайте. Веселость — на здоровье. Арсений упустил тот момент, где притворство смешалось с реальными чувствами. Ему даже начало казаться, что он притворяется ради самого себя, убеждаясь, что все в порядке. Посмотрев на очередного человека впереди, Попов встретился с ним взглядом, и почти сразу же отвернулся. Он пошёл в другую сторону, уходя прочь, но его остановили, схватив за рукав. — Отвали, пока я опять не начал тебя душить, — дёрнул плечом Арсений, освобождаясь от цепкой руки. — Арс, пожалуйста, послушай меня, — повторно попыталась остановить мужчину Ди. — Я не прошу, чтобы ты простил меня, но Антон… — Он тряпка, раз послал тебя говорить со мной. Арсений ускорил шаг, стараясь оторваться от девушки, вести диалог с которой совсем не хотел. Его ненависть к ней угасла, но легко способна вспыхнуть вновь, если она продолжит напирать. — Антон не знает, что я здесь, — будто специально называла его по имени Ди. — Арс, послушай. — Не зови меня так, — пригрозил мужчина. — Так ко мне могут обращаться друзья, а ты мне — никто. — Если хочешь злиться на меня, то валяй, но дай Антону поговорить с тобой. — Он показал свой выбор, переспав с тобой. У него был вариант этого не делать, но он сделал. — Это я его поцеловала, воспользовалась тем, что он был пьян. Антон не виноват. Импровизатор остановился, близко подошёл к Ди, сжав кулаки так сильно, что побледнели костяшки пальцев. Арсений заметил лёгкий страх на лице девушки. Она отступила на полшага от него, точно готовясь к удару. — А он мог оттолкнуть тебя, так что не убеждай меня, что он жертва. Не забывай, что я тебе никогда не верил и сейчас не собираюсь. Даже если это он тебя засосал, мне плевать. Факт того, что вы потрахались, реален. Это все равно бы случилось. Он ещё задолго до этого смотрел на тебя глазами-сердечками, и уже тогда я должен был понять, что зря трачу время и нервы. — Хватит так говорить. Антон никогда не смотрел на меня даже в половину того, как смотрел на тебя. И, конечно, я хотела почувствовать себя хоть немного любимой, поэтому я и виновата в произошедшем. — Меня не волнует, кто кого соблазнил. Я уже забыл обо всем. Арсений отвернулся от жалобных синих глаз Ди, уходя прочь от девушки. Кажется, чувства вновь появились и не самые хорошие. Он испытывал гнев, раздражение, озлобление, не понимая даже к кому: к себе, к Ди или к Антону. Ему хотелось смеяться от столь большой наивности девушки, будто услышав о невинности Шастуна, он побежит к нему. — Арс, блять, послушай же ты меня! — снова бросилась догонять голубоглазого актриса. — Ему очень плохо. Когда я прихожу к нему домой, это точно «русская рулетка», потому что я, черт возьми, не знаю, что увижу там. У Ди надломился голос, будто её тоже накрыла волна эмоций. — То он, как зомби, пялится в телевизор, то шатается по квартире, бухой в дрова, то улыбается, будто поехавший, утверждая, что все хорошо, то в постели с каким-то мужиком, имя которого сам не помнит, то вообще не нахожу его дома. — Ты хоть знаешь, что такое русская рулетка? — Арсений проигнорировал остальные слова Ди, будто ему нет до них дела, и его сердце не защемило после них. — Это игра, когда в пустом барабане из шести патронов есть только один. Ты уже назвала пять его состояний. — И я не хочу знать, когда револьвер окажется заряжен. Арс, я застала его сидящем на подоконнике, свесившим, блять, ноги наружу. Попов резко затормозил, вновь повернувшись к Ди, но теперь он смотрел на неё взволнованным взглядом. Он чувствовал, как упало его сердце, как мысли в панике забегали в его голове. Арс жаждет услышать, что дальше скажет брюнетка. Ему нужно услышать больше, ведь перед глазами застыл образ Антона, который сидит на краю, нервно курит сигарету, заворожённо уставившись вниз. У Арсения закружилась голова от той мысли, что это он мог загнать парня в такое состояние. — Он пытался отшутиться, что так удобнее курить. Но разве можно ему поверить, когда видишь его почти каждый день столь помятым, отстранённым от реальности. Девушка подошла к остолбеневшему, обеспокоенному Попову. В этот момент он заметил, что она пытается спрятать, как сильно переживает за Шастуна, поняв это по её попыткам скрыть дрожь голоса. — Я пыталась заставить его отпустить тебя, когда ты перерубил все способы связи, выводила его на прогулку, в бар, в любые места, где есть люди. Но он, точно дерево, врос в тебя корнями и сейчас засыхает. Арс, ты же его тоже любишь. — Я не… — Не пизди, — прервала Арсения Ди. — Я же видела, как ты сейчас испугался. Да, он накосячил, и уже намучился достаточно, раз начал сходить с ума. Арсений, сдвинув брови, слушал Ди. Из его головы не выходил образ бледного Антона, доведенного до изнеможениям, с огромными синяками под глазами, с бледной, почти фарфоровой, кожей, не выпускающего сигарету из рук. Попов не видел его почти три месяца, Шастун мог превратить себя в живого мертвеца по его вине. — Почему вам так нравится мучить друг друга? — Потому что это называется «жизнь», — ответил Арс, вернув себе возможность говорить. — Все имеет свою меру, и это уже перебор. Если ты его любишь, а ты любишь, дорожишь им, то прекратишь это. В другой раз рядом с ним может и не оказаться человека, кто стащит его с окна. Ди начала уходить от Арсения, растворяясь в толпе. Это произошло столь быстро, что импровизатору показалось, что она была галлюцинацией, воображением его больного сознания. Попов так и продолжал стоять, пока его не толкнул прохожий со словами: «Чего стоишь, дебил?». Арс подумал, что он точно дебил, раз не может разобраться в себе и в своих чувствах, обмывая либо себя, либо остальных. На улице продолжал моросить дождь, но Арсению было как-то плевать на это. Намокшее пальто высохнет, голова хоть немного освежиться и начнёт соображать. Возможно, это поможет импровизатору в принятии решения. Попов ходил по городу несколько часов, погруженный в свои мысли. В легком пальто стало холодно, когда стрелка часов перевалила за восемнадцать. До последнего Арсений игнорировал дрожь, мурашки по всему телу от малейшего дуновения ветра, и если бы не звонки обеспокоенной жены, он бы замёрз насмерть на одной из улиц. Вернувшись домой, мужчина снял с себя пальто и намокшую под ним футболку. Когда он прошёл мимо зеркала, заметил, как побледнели его руки, даже приобрели лёгкий фиолетово-синий оттенок. Арсений направился к шкафу, чтобы накинуть на себя что-либо. Все рубашки Попова были выглажены, а вот обычных маек не было. Среди развешанной одежды импровизатор заметил в самом дальнем углу шкафа мятый рукав яркой рубашки с узорами, которую бы он ни за что сам не купил. Осознав, чья это вещь, Арсений резко захлопнул шкаф. Даже в его доме остались вещи Шастуна, хоть он никогда здесь и не был. Попов удивился, как жена не прибежала ругать его за то, что он так грубо обращается с мебелью. Он заглянул в детскую, где на кровати рядом с дочерью спала его — вроде как — любимая. Арс смотрел на женщину, не понимая, что он еще хотел, когда впервые поцеловал Антона, ведь у него прекрасная жена, красивая, сообразительная, старающаяся понять его мысли, принимающая его странности, порой слишком ревнивая, требующая к себе внимание, но с этим можно смириться. Импровизатор продолжал задавать себе вопросы, пытаясь осознать, почему позволил себе так сильно заиграться с Шастуном. Чего ему было мало? Что пошло не так? Что заставило его «сходить налево»? Арсений вновь опустился на стул перед столом, где лежал документ, способный решить его дальнейшую судьбу. Мужчина злился на себя, что не может взять себя в руки и принять решение, даже дети быстрее выбирают. Детям вообще проще жить. Они могут придумать себе свой собственный мир, где все будет идти по их правилам, играть в нем, при этом не отрываясь от реальности. А Арсений не смог. Он так глубоко погрузился в иллюзию, куда его завёл Антон, что начал жить там, забыв про настоящее, так сильно увлёкшись Шастуном. Попов окончательно понял, что запутался, словно кот в нитках из клубка, который сам же и размотал. Три месяца он убеждал себя, что он игрался, думая, что живёт, но что если он жил, и сейчас обманывает сам себя, представляя, что это была глупая игра? (запутанно, что жесть) Арсений снова взял ручку, поднося к белому листку бумаги. В его голове появились два голоса, пытающиеся перекричать друг друга. — Сделай это! — орал один из них. — Избавься от всего этого дерьма и заживи нормальной жизнью со своей настоящей семьёй! — Это ложь! — затмевал первого другой голос. — Ты же что-то чувствовал чувствуешь к Антону! — Подпиши это! — Нет! — Да! Почти заскулив от бессилия, Арсений сложил руки на столе, уткнувшись в них лицом. Он боялся совершить ошибку, последствия которой ему будет почти невозможно пережить, что он будет ненавидеть себя до конца жизни. И это уничтожало его изнутри. Кажется, он в любом случае будет страдать.