16.11.2016
15 февраля 2017 г., 18:18
Примечания:
Vice - порок
Plaisir d'amour ne dure qu'un moment, chagrin d'amour dure toute la vie.
Удовольствие от любви длится лишь мгновение, боль от любви длится всю жизнь.
Вдох-Выдох. Посмотри на эти свечи. Я вижу, как огонь цепляется за последние миллиметры фитилька. Еще пару секунд — и ванная комната погрузится во тьму, оставив меня один на один с кошмаром в твоем лице. Я жду этого момента сильнее, чем могу себе признаться. Не знаю, чем вызвано это рвение, но оно рано или поздно погубит меня. Я уверена. Багрянцем сияют отголоски света на белоснежной плитке, он играет разводами на воде и, кажется, заполняет каждый сантиметр тяжелого воздуха. Им больше нельзя дышать. — Реджина. Я не поворачиваю головы. Не смотрю на тебя, осмелившегося потревожить меня в самый неподходящий момент. В момент моего падения. Где-то в середине полета я слышу твой голос, уже не в силах что-то изменить. Увы, крыльев у меня нет. Пошел вон. Не слышишь моих мыслей, а раньше говорил, что мы понимаем друг друга без слов. Кажется, строчка из твоей свадебной клятвы. Присел на небольшую тумбу, поднимаешь глаза на меня. Пламя дрожит и через секунду гаснет. Свет стремится убраться из этой комнаты так же быстро, как я в тот вечер на юбилее компании, когда неожиданное признание метким выстрелом попало точно в цель, располосовав сердце. Вряд ли хирурги успели бы вмешаться. Твое шумное дыхание дает больше тепла, чем эти свечи. Я стараюсь не смотреть на тебя с той самой минуты, как ты зашел в ванную. Я никогда не запираю дверь, а ты всегда входишь без стука. С того момента, как я узнала правду, больше не могу выносить твоего присутствия. Точно не в этом доме. Хотя кого я обманываю? Я хочу услышать твои извинения. Хочу, чтобы ты верным зверем повиновался мне, склонял голову и просил прощения. Но послушание тебе несвойственно, я слишком поздно поняла это. Опускаю руки в воду, отогревая озябшие пальцы. Все еще не смотрю на тебя. Пены стало слишком много. Ты облизываешь пересохшие губы и, держу пари, ждешь, когда белоснежные облака осядут, открыв твоему грешному взору мое неоскверненное тело. Очень скоро, мой разбойник. Ванна наполнена до краев, пена скрывает ключицы, грудь. Ловлю пальцем небольшое колечко и выдергиваю его, позволяя воде уйти. Приоткрываешь губы, собираясь что-то сказать. Прогнать тишину так же, как и покой из моего сердца пару дней назад. Не говори. Прошу. Не хочу ничего слушать. Еще одна свеча погасла. Твоего вранья было достаточно чтобы наполнить меня доверху этой мутной жидкостью. Что-то среднее между бистром и ржавчиной — я уверена: именно такого цвета измена. Болотная тина была бы и то приятнее, чем вязкое ощущение сырости в сердце. Твои слова больше не имеют смысла, и поэтому даже не вздумай открыть рот. Хочешь смотреть? Смотри, но не разговаривай со мной. Хотя, напрасно я дала разрешение. Ты внимательно следишь за каждым моим движением, а я… Я наслаждаюсь этим столько раз сводившим меня с ума взглядом, едва ли позволяя себе больше. Я хочу поднять взгляд, еще раз посмотреть в глаза мужа, запомнить твое лицо. Я не хочу, чтобы ты застыл образом прошлого в моих снах. Воспоминания будут преследовать меня по вечерам, жжением отдаваясь в груди. Я оставлю себе лишь некоторые из них, например, запах твоих волос после душа и ощущение влаги на губах после поцелуя. Это что-то непозволительно близкое и родное — то, что не сможет уравновесить даже самый страшный твой грех. Ты все еще смотришь на меня. Я — все еще нет. Только пламя свечей поблескивает на беспокойном лице. И, кажется, оно красноречивей и честнее всего, что ты когда-либо показывал мне. Надоело. Наша игра в молчанку затянулась. Я поднимаюсь и чувствую, как медленно скатываются капли по моему телу. Ты точно заметил это, иначе зачем отвел глаза? Прекрасно знаешь, что больше не имеешь права смотреть. Нельзя. И это не мое табу. Ты сам составил свод правил, так придерживайся их. Я ступаю на плитку, выжимаю волосы, расчесываю пальцами и… Все еще не смотрю на тебя. Стараюсь, но все же порой бросаю взгляд в зеркало. — Подай полотенце. Ты вздрагиваешь, словно не привык слышать эту холодность в голосе. Но, протягивая ко мне руку, не думаешь отпускать кусок ткани. — Ты специально делаешь это? — спрашиваешь, не отрывая взгляда от моих глаз, надеясь подобной сосредоточенностью отвлечь себя от другого, более желанного вида. — Делаю что? — растягиваю каждое слово назло тебе. — Если помнишь, ты сам пришел. Выхватываю из твоих рук полотенце и завязываю на груди. Мое тело под замком. Это был последний раз, когда ты видел меня такой: беззащитной, женственной, твоей. Я поднимаюсь и не спеша задуваю каждую из семи свечей, но когда остается последняя, ты останавливаешь меня, спасая яркий огонек, играющий бликами на твоем хмуром лице Я почти касаюсь губами пламени. Ты ведь знаешь, что огонь не может причинить мне боль? Я поистине верю в это, ведь ожог на теле — это совсем не то же самое, что на сердце. Ты обжег меня изнутри. Такое не прощают. Измена. Никогда прежде это слово не обжигало моих губ и не отдавало такой горечью на кончике языка, словно каленый метал. Я знаю: останется метка. Не позволю тебе видеть меня слабой, разбитой, униженной. Все это осталось в нашем совместном прошлом. Раньше я могла показать тебе свои слабости, но не теперь. Раньше. Какое нелепое слово, словно черта между прошлым и настоящим. Более, чем реальная. Раньше. Раньше мы были другими. До безумия влюбленные, затем резко повзрослевшие. Жадные до светлых чувств юности. Жадные до близости наедине друг с другом каждую ночь, когда возвращались с работы. Раньше. Раньше я была твоей леди, а ты — моим рыцарем. Вернее, разбойником, что подлым образом украл сердце королевы из тайного склепа, спас его от запустения, спрятав в самом надежном месте — в своей груди. Раньше. Раньше ты был необходим, как морфий при сильной боли. Не только сердце требует реанимации. Помнишь ли все бессонные ночи в слезах, когда я в очередной раз теряла нашего ребенка? Опять. Так и не смогла подарить тебе сына. Непозволительная ошибка для женщины. Раньше. Повторю последний раз, чтобы чувствовать, как медленно наша жизнь делится надвое. Раньше, когда я чувствовала, как боль разрывает изнутри, когда хотелось кричать — громко, до потери голоса — ты был рядом. Просто стук когда-то верного — какая ирония! — сердца. Слезы высыхали, твой голос шептал что-то приятное и успокаивающее, отчего мурашки бегали по спине, а ты считывал их чуткими пальцами музыканта. Ты знал, что дарило мне покой. Твоя музыка. Твой голос. Твой взгляд. Это было нечто личное, нечто интимное. То, что принадлежало мне одной. Любая боль казалась ничтожной, едва ты обнимал меня, играл для меня, а потом всю ночь любил. Нежно. Так, как можешь только ты. Каждое касание, каждый поцелуй на моем теле. Я запомнила все до мельчайших касаний и ласк, до признаний шепотом после секса. Интересно, она удостоилась того же? Это несправедливо. Не хочу даже слышать ваши имена в одном предложении, не хочу ничего знать о женщине, которая скоро станет матерью твоего первенца. Знаешь ли, а это больно. Больно понимать, что я всего лишь красивая обертка для твоей жизни, карьеры, фирмы. Успешная женщина, выгодный брак и лживая любовь на обложках нью-йоркских журналов. Смешно: там, где раньше я искала утешения, теперь пропасть, в которую по крупицам высыпалось все. Радость, любовь, вера, уверенность, злость, желание. Я больше не чувствую. Пустая. Твои руки обхватывают мои запястья, ты забираешь свечу и оставляешь ее непогашенной. Почему я позволяю тебе эту вольность? У меня нет сил вырываться, и ты пользуешься этим. Ищешь мой взгляд, но я прикрываю глаза. Сквозь ресницы смотрю на свет. Только он настоящий, он — правда, он — вера. Все, что у меня осталось, это смотреть на пламя и надеяться, что оно не погаснет. Не здесь, а внутри меня. — Реджина, — ты произносишь мое имя так, словно я тебе чем-то обязана. Все еще отвожу глаза. Тогда ты делаешь то, что делал всегда: кладешь руки на мою талию. Я чувствую их жар, пробирающий до дрожи сквозь полотенце. Энергия двух горячих тел требует выхода и находит его, едва ты прижимаешь меня к стене. Прикосновение холодной плитки к спине отрезвляет, и я выдыхаю, крепко зажмурив глаза. Холод — то, что мне сейчас нужно. — Прости, — я не знаю, за что ты просишь прощение. За этот рывок или за свое предательство. Так или иначе, этого недостаточно. Что ты можешь предложить мне? Свою лживую любовь? Пустые слова или животный секс? Это бесценок. Я никогда не чувствовала себя настолько бедной. Ты обворовал меня. Лишил всего. Я ненавижу тебя. — Лжец, — мои проклятья — капля в море. Мое море отчаянья. Я не знаю, что сказать тебе. Как оттолкнуть — у меня просто нет сил. Ты забираешь их. — Прости меня, прости, родная моя. Я ненавижу себя за это. Ненавижу, — думаешь, твое признание снимет боль? Облегчит страдания и избавить тело от этого животного, которое клыками рвет жизненно важный орган на мелкие части. Твое признание ничего не значит для меня. Так же, как и ты теперь. Твоя хватка ослабла, но это не дает мне свободы, прикосновения — словно цепи: слишком прочные. Опять в ловушке, всегда была там. Ты проводишь носом по моей шее, и я задыхаюсь от разбуженного этим действием порочного желания. Я больше не лягу с тобой в одну постель, и не мечтай. — Помнишь, как мы встретились? — касание губами мочки уха вызывает мурашки и заставляет против воли слушать твою исповедь. — С тех пор моя жизнь изменилась, и я хотел лишь одного: чтобы ты всегда была рядом. Ты сделала меня счастливым, Реджина. — Но меня тебе было недостаточно, — впервые подняла глаза. Увидишь ли ты пожар внутри меня? Он будет жарче чем Лондонский. Тогда сгорела часть города, теперь он сгорит весь, вместе с замком королевы. Я чувствую на языке запах гари. Должно быть, таковы на вкус ее поцелуи. — Не говори так. Мне отвратительно видеть тебя, чувствовать твои руки, скользящие по телу, пусть и не настойчиво, но все же властно — все еще думаешь, что я принадлежу тебе. Ненавижу тебя за жадность. — Все кончено, Робин. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Молчишь, но и не думаешь отпустить меня. Наоборот, сильнее сжимаешь пальцы. Ты причинил мне душевную боль, теперь же сознательно причиняешь физическую. Ненавижу тебя за жестокость. — Реджина, я не смогу без тебя, — упираешься лбом в стену, обжигая горячим дыханием мое плечо. — Уже… смог, — я запнулась из-за слез, что готовы были скатиться по щекам и намочить твою рубашку. Ты ждешь их, признайся. — Я люблю тебя. Больше жизни, тебя одну, — ты словно преклоняешь колени перед палачом, что вот-вот приведет в исполнение ужасный приговор. Теперь я понимаю: смерть не так ужасна, как жизнь без сердца. Жизнь без тебя. — Я ненавижу себя, Реджина. И ты вправе ненавидеть меня тоже. Ненавидь, но не оставляй меня. Прошу. Слова разбиваются о мое тело, оставляя обугленный след на костях, отравляют сознание ядом. Ты цедишь его по капле, аккуратно отмеряя дозу, чтобы эффект длился дольше. — Это все из-за того, что я не могу подарить тебе ребенка? — Что? — ты с удивлением поднимаешь глаза и шепчешь в мои закрытые губы. — Думаешь, дело в ребенке? У нас есть сын, Генри. Бабочек в моем животе уже не существует. Разве может живое жить там, где умирает любовь? В этой гнили больше не осталось ничего ценного для твоей коллекции. Не понимаю, зачем ты удерживаешь меня. Теперь только рой насекомых, что нещадно режут меня изнутри кончиками острых крыльев. — Ты знаешь, что я имею ввиду. Не помню, в какой момент я позволила себе очередную слабость. Слезы бежали по лицу, но я обнаружила их присутствие, только когда ты стал ловить губами прозрачные капельки на моих щеках. — Неважно, что он не родной нам. Я люблю его так же сильно, как и тебя. — Ты хочешь частичку себя рядом, — продолжаю я, словно не слыша твоих слов. Уже не мой голос и не мой язык — за меня говорят эмоции. Я перестала контролировать их с той самой секунды, как ты заговорил. — Я не смогла дать ее тебе, и ты нашел утешение у другой, — безразличным голосом убеждаю уже саму себя. — Реджина, я люблю тебя, и я хочу быть рядом! Я готов отказаться от бизнеса, дома, от всего. Просто будь со мной. — Нет, — слишком поздно вырвался ответ из полураскрытых губ: ты успел найти те самый точки, что сводят меня с ума. Как же я жалею, что ты знаешь ключи к моему телу! Ты не посмеешь... Уже посмел. Я ненавижу тебя за то, что ты умеешь пользоваться моими слабостями. — Все, что захочешь. Только останься. Все, что захочешь. Звучит как выгодное предложение для шлюхи. Неужели ты всегда считал меня такой? Нет, не может быть, иначе был бы сейчас рядом, умоляя меня остаться? Интересно ей ты тоже предлагал «всё», прежде чем раздвинуть ее ноги? — Хватит. — Хочешь, она сделает аборт? Я заставлю ее. Заплачу. — Ты понимаешь, что говоришь, Робин?! Переживаю за маленькую частичку тебя в утробе другой женщины, похоже, больше, чем ты. Неужели это прощение? Никогда. — Я готов пойти на все. — На убийство! — Одно твое слово, Реджина!.. — Убирайся.□ □ □ □
Ночь — беспокойное время суток. С приходом сумерек мы чувствуем опустошение, словно масса тьмы намного больше воздуха, наполнившего наши тела. Воздух почти не препятствует мраку, и мы наполняемся им до остатка. Моя тьма намного глубже, чем ты можешь представить. На мятых простынях — резкие движения непослушного тела, которое стремилось к тебе, но не посмело ослушаться. В бесчисленных проклятьях душила себя слезами, чтобы утром вернуться к некогда нашей жизни. Не знаю, где ты ночевал, но очень надеюсь, что не у нее, иначе какой смысл в твоих вчерашних словах? У меня хватило сил подняться на шестой этаж и пройти в наш кабинет, где я так надеялась спрятаться от любопытных взглядов работников. Их сочувствие действует на нервы. Я ненавижу каждого из них просто за то, что они жалеют меня. Мне не нужна жалость. Ничего не нужно. Я просто не буду думать об этом, замечать тебя, если вдруг случайно окажемся в одном лифте, не буду даже поднимать глаз и, может быть, этот день не закончится моим полным уничтожением под крышей одного из самых высоких небоскребов Нью-Йорка. Дверь не заперта. Но я не удивляюсь, заметив тебя на кожаном диване. Ты проснулся с моим приходом — я знаю насколько чуток твой сон — и продолжаешь молча наблюдать. Чего же ты ждешь? Испытываешь меня, а я задыхаюсь. Действительно задыхаюсь. На столе бумаги. Они чистые, но мои глаза беспорядочно бегают по ним, словно я вижу буквы, символы, написанные прозрачными чернилами. Никакой истории — всего лишь набор слов, от которых мурашки бегут вверх по спине. Больше не вынесу. Меня раздражает одно твое молчаливое присутствие за моей спиной. Чуть повернув голову, замечаю, что ты уже у окна. Ты часто обращаешься к свету, когда чувствуешь себя неуверенно. И сейчас ты снова ищешь покровительство у кого-то более сильного, более мудрого, чем ты. Какая глупость. Ты атеист, зачем же шепчешь молитву? Ведь даже божественное вмешательство не в силах что-либо изменить. У нашей истории будет достойный финал, хочешь ты этого или нет. Я на одной линии с тобой, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Мы не смотрим друг на друга, наблюдая за тем, как дышит Нью-Йорк, даже не замечая нашей трагедии. Он и не должен. Дельное сочувствие большого города нам не поможет. Все закончится, когда солнце войдет в зенит. — Ты не можешь. — Откуда такая уверенность? — холод голоса пугает тебя. Я знаю это, так как вижу, как дернулись твои плечи от этого вопроса. Возможно, на какой-то миг ты пожалел о своих словах. Ты ведь знаешь, что нельзя сомневаться во мне, иначе я все сделаю назло. Назло тебе. Какое приятное послевкусие от этих мыслей!.. Хочу, чтобы ты ощутил хотя бы половину той боли, что причинил мне. — Ты любишь меня… — Это не имеет никакого значения, — сложив руки на груди, стараюсь не встречаться с тобой взглядом. — Тогда, — даже не думай приближаться ко мне. Пару шагов — и ты так близко. Даже на каблуках я ниже тебя. — Что же имеет значение? Голос дрожит, но уже от ярости. Никакой слабости, никакого страха. — Твое предательство, — мне удается выдержать твой взгляд. Я замечаю сожаление, отразившиеся в нем на миг. Не боюсь, не отхожу от тебя, хотя понимаю, какая сила скрыта под белоснежной рубашкой. Мне не одержать победы в борьбе один на один. В закрытом помещении я практически беззащитна. Словами можно бороться, но какой в них прок, если ты в любой момент можешь применить силу? Знаю, ты не позволишь себе ударить меня, но что тебе стоит заявить свои права на мое тело прямо на этом столе? Предгрозовая темнота наползала на город, постепенно добираясь до верхних этажей, — знак того, что небоскребы вот-вот промокнут под очередным ливнем. Но в полумраке офиса наши глаза все равно находят друг друга. — Реджина, мы можем начать сначала. — Нет, не можем! — едва сдерживаю крик. Невозможно более находиться так близко к тебе. Мы как загнанные в угол звери. Забитые, кровь окрасила белоснежный мех — алая россыпь ягод на полотне зимы. Так выглядят осколки нашего счастья. Семейная жизнь, работа, общие друзья — уже ничего не будет, как прежде. Я уйду, какая бы сила не пыталась остановить меня. Будь это Бог или сам Дьявол в твоем лице. Одна капля — еще не ливень в огромном Нью-Йорке. Но я уже чувствую приближение бури. — Миссис Локсли, прибыл адвокат, — опасную тишину разрывает звонок секретаря. — Впустите. Ты все еще у окна. Пристальным взглядом опускаешь меня на колени так, словно это я виновата перед Всевышнем. Пожалуйста, хватит! Слышу размеренные шаги за дверью. Еще немного. Документы лягут на стол, и одна подпись навсегда разделит нас с тобой. Больше не будет Реджины Локсли с режущим слух обращением «миссис». Я слишком нетерпелива. Рвусь к двери, чтобы распахнуть ее перед нашим палачом, но одна непозволительная ошибка — и все летит крахом: я позволила тебе коснуться меня. — Роб-бин, — нервный выдох разбивает твое имя надвое. Наверное, так же, как пара твоих слов разбила нашу жизнь. — Ты не сделаешь этого. Твое неверие равносильно глупости. Прочь с дороги. Проскальзываю мимо твоей руки, рвусь к двери, но ты успеваешь поймать меня. Рывком разворачиваешь к себе и толкаешь на стол, крутанув щеколду на двери. — Никто не зайдет сюда, пока я не решу. Слишком самоуверенно. Ты даже не знаешь, что у Мэри есть запасной ключ. Я полусижу на столе. Юбка задралась, открывая дорогое французское белье. Мелкая сетка с темной лентой на бедре — черные чулки, твой последний подарок мне. Диким взглядом шарю по твоему лицу, пытаюсь обнаружить в нем хоть что-то знакомое, родное. Не нахожу. — Урод. Я знаю, что нет смысла сопротивляться. Как только постаралась встать ты оказался рядом, и я снова взаперти. Опять. Ты всегда сильнее меня. Твои горячие ладони на моих руках, прижимают к столу я отклоняюсь назад, но ты не двигаешься. — Это все, что ты думаешь обо мне? — Больной ублюдок, пусти! Извиваюсь под твоим телом, сдаюсь натиску голубых глаз, пока ручка двери дергается в цепких пальцах адвоката. — Миссис Локсли? — Мистер Голд, одну минуту. Мне с женой нужно поговорить. Тишина. Только твой тяжелый взгляд и мое сбившееся дыхание. — Скажи мне, Реджина, кто я? Отвожу взгляд, прячусь от собственного крика. — Предатель, — едва раскрыв губы, шепчу первое слово. — Громче! — Предатель. — Еще! — Предатель!.. Урод!.. Я не хочу тебя видеть! — Как же ты сексуальна, когда злишься, — твой шепот рождает лучшие ощущения в моем теле, мгновенно обостряя все реакции. Твои губы, едва касаясь, ласкают шею. Раньше мне нравилось ощущать их на теле, но сейчас лишь резкий запах извести и вымученное отвращение к твоим ласкам. Я отдала бы все, чтобы перестать быть зависимой от тебя. — Если ты сделаешь это, — чуть больше уверенности в голосе, — я разрушу твою жизнь, даже если это будет последнее, что я сделаю в статусе твоей жены. С грудным рыком набрасываешься на меня, напоминая, как я сходила с ума по твоей животной натуре. Но сейчас меня пугает твои сухие губы, позволившие себе слишком много. Ты не хотел прерывать поцелуй, я поняла это по твоим глазам, с такой болью посмотревших на меня в последний раз. Неужели все еще пытаешься вызвать во мне жалость? Ты ее не получишь. Не заслуживаешь. Я не успеваю прийти в себя, медленно соскальзываю со стола, поправляю задравшуюся юбку. Ты открыл дверь. Кажется, весь офис стал свидетелем нашей "беседы". Сталкиваешься на пороге с Голдом, бросая что-то едкое в его спокойные, очерченные опытом черты. Мне не помешала бы сейчас подобная стойкость. — Я не подпишу эти бумаги, Реджина. Ты не заставишь меня, — ухмыляешься, мысленно присвоим себе пару очков. — Уже… Подписал, — ослепительно улыбаюсь в ответ. Неужели забыл, что я прекрасно подделываю твою подпись? Мы владеем одной фирмой, Робин. Мы владели.
