04.05.2017
18 февраля 2017 г., 10:17
Vieilles amours et vieux tisons sʼallument en toutes saisons; on revient toujours à ses premières amours. Старая любовь не ржавеет.
Отныне и впредь только бизнес-партнеры. Ты в Нью-Йорке, а я — в Бостоне, и неважно, что трудно держать дистанцию, я все равно пытаюсь. Как сумасшедшая, постоянно пересматриваю наши фотографии и жду. Чего? Честно, не знаю. Наверное, смирения. Всякий раз, когда я возвращаюсь по выверенному до мелочей маршруту в наш… в твой кабинет, чувствую вязкость и холод осеннего города, навсегда сохранившего нашу историю на своей странице. В порыве ненависти обручальное кольцо выброшено в Гудзон. Возможно, мне стоит жалеть об утрате, ведь это не просто часть пути — это почти вся моя жизнь. Мне двадцать девять. Вряд ли в этом возрасте можно что-то кардинально изменить. Хотя, нет. Дело даже не в возрасте. Что значит цифра? Значат люди, с которыми ты их считал, остальное не имеет значения. Снова вернулась. Прямо сейчас, как зверь, идущий навстречу охотнику, я сдержанно улыбаюсь работникам, надеясь, что не увижу улыбку с ямочками. Не у всех на виду, пожалуйста. Пусть эта встреча случится наедине. Слишком тяжело. До сих пор не понимаю, почему именно я должна была уйти. Наверное, так было нужно. Хотя, тогда я не особо об этом задумывалась. Без стука вхожу и, закрыв дверь, облокачиваюсь на нее. — Здравствуй, Реджина, — фраза едва успевает отзвучать, а я уже жалею об этой встрече. — Здравствуй. Я нашла силы приблизиться к тебе, но от малодушия ищу спасение в бумагах. Роясь в папке, стараюсь быстрее расправиться с ненужной волокитой. Мне хочется уйти… и как можно скорее. — У тебя новые духи? Не оборачиваюсь, чтобы нам не столкнуться взглядами. — Подаренные тобой на годовщину, — как можно уверенней. Я не должна сдаваться, — я давно пользуюсь ими. Рада, что ты заметил, — когда мой сарказм отталкивал тебя? Верно — никогда. — Я знал, что они тебе подойдут, — кладешь руку мне на талию, прижимая к себе, чтобы вдоволь насладиться собранным с моих волос ароматом. — Не нужно, — почти неслышно, на выдохе. Ты отстраняешься, даешь мне больше воздуха, уверенности и, может быть, капельку желания. Я все это время мечтала о твоих руках. Ты стоишь у окна — я смотрю на бумаги. Обоим невыносимо общество друг друга. Особенно, когда между нами больше ничего нет. — Я могу сотни раз просить прощения, отправлять десятки букетов каждый день, но ведь ты не простишь, не сможешь, — я не должна на тебя смотреть. Не должна, так как знаю каким взглядом ты одаришь меня: резким. словно удар в висок. — Не смогу. — Я попробую в последний раз, — пока я искала угрозу в твоих словах, ты нашел мои губы. Я буду оказывать сопротивление, пускай практически неощутимое под силой твоего тела. Не позволяю тебе раскрыть мои губы. Царапаю ладони, что прижимают меня к столу. Не имея сил оттолкнуть тебя, жду, когда ты сам закончишь немыслимую для меня пытку. Ощущать твои губы на своих, но не чувствовать, что они принадлежат мне, так непривычно… Я не готова ответить на твой поцелуй, но мое самообладание слабее меня. Заскользив ладонями по рукавам твоего костюма, сжимаю сильные руки, чувствую отдачу твоего тела. Это так знакомо. Нам обоим. Словно не было времени вдали друг от друга. Будто мы просто уходили на обед в разные рестораны, а теперь встретились. Словно мы все еще любим… Мы встречались только на обложках соседних журналов, бросая фальшивые улыбки с прилавков и заслоняя своим разводом другие, более важные новости. Не верю, что раскол семьи может так дорого стоить. Уверена: издательства рады банкнотам, собранным с нашего засохшего дерева. Уверена: на страницах есть твое интервью. Твой язык нежно коснулся моих губ, но ты не сдержался. Всегда был таким. Наш поцелуй давно перестал быть безответным. Я позволяю тебе взять надо мной вверх, но только потому, что сама этого хочу. Безумно хочу. Не думай, что я сдалась. Мы будем следовать моим правилам, слышишь? Уже нет. Ласково проводишь ладонями по моей спине, обжигая ребра непозволительно горячей кожей. Я дам тебе еще пару секунд. Теперь губы едва касаются, нос к носу, я чувствую саднящее дыхание на влажных губах. Ты еще раз касаешься их, уводя поцелуй на мой подбородок. — Я позвоню Вам, мисс Миллс.□ □ □ □
«Я Вам позвоню». Сдержал хоть это чертово обещание, которое уже ничего не значит для меня. Звонил и звонил каждый день, пока тепло мая не растопило мое сердце. Я, наконец-то, взяла трубку. Ты позвонил, но не для того, чтобы снова умолять меня вернуться. Ты позвонил и сказал лишь одну фразу, отделив ею от моего сердца еще одну четверть. — Реджина, я не могу справиться с сыном. Ты мне нужна. Я. Не могу. Справиться. С сыном. И почему этот мощный удар достался именно мне? Именно сейчас, когда я так близко к тебе, так чертовски близко, в шести минутах западнее, прямо по улице. Ты ведь этого даже не знаешь, иначе уже был бы под моей дверью с весомым доказательством твоей измены. Легкий стук, но ты сразу же услышал его. Мне не хватило времени наполнить легкие таким необходимым воздухом, прежде чем вновь переступить порог нашей квартиры. — Ты пришла, — в грязной футболке, с запутанными волосами и с шоколадной пастой над верхней губой, в тебе едва ли можно было узнать директора престижной фирмы. — Пришла, — повторила твои слова, осмелившись взглянуть тебе в глаза. Детский плач не дал нам пропустить электрический ток сквозь пальцы, которые соприкасались на дверной ручке. Я зашла внутрь. Ты закрыл дверь. Декор спальни был нарушен безвкусно подобранной зеленой кроваткой с большим белым горохом на постельном белье. Наша кровать завалена детскими простынями таких же оттенков, подгузниками, смесями, пеленками. Не будь у нас Генри, я бы решила, что ты в жизни не ухаживал за ребенком. Но это была бы ложь. Я знаю, какой ты прекрасный отец. — Он не перестает плакать, я… так устал, Реджина. — У него есть имя? — спросила я, так и не решившись заглянуть в кроватку, вздрагивая лишь от одной мысли увидеть там маленькую копию тебя. Увидеть лучший подарок, который преподнесла тебе другая женщина. — Роланд. — Роланд, — я не сдержала улыбки, глядя на этот кареглазый комочек недовольства. Я была неправа. Он совсем не похож на тебя. Разве что, ямочки — характерный признак семейства Локсли. Такие были у твоего отца, такие достались и твоему сыну. Это единственная семейная ценность, которой ты его наделил. — Иди сюда, малыш. Роланд не стал противиться, послушно устроился на моих руках, грозным взглядом требуя еще больше внимания. — Ты растешь начальником, весь в своего отца. Я услышала тихий смешок и только тогда поняла, насколько ты близко: за моей спиной. Не смеешь мешать, позволяешь себе лишь наблюдать за тем, как две твои жизни переплетаются в одну. Я не стану постоянной актрисой этой пьесы. Лишь приглашенная звезда. На один акт, затем я снова скроюсь в галерее. Ты не посмеешь меня снова втянуть в это. Даже не представляешь, с каким трудом мне дались эти месяцы без тебя. Но, черт возьми, я уже здесь. И за последствия ты отвечать не станешь. Тихая колыбельная растекалась по комнате, словно туман, приносящий с собой легкий аромат дождя. Стало уютно — то ли от приглушенного света, то ли от смысла, вложенного в песню. Бродя по комнате, укачивая младшего Локсли на руках, я и не заметила, как ты сам заснул, убаюканный моим голосом. Этого мне в особенности не хватало минувшей зимой: чувствовать нашу связь, зависимость друг от друга. Не только физическую — на духовном уровне. Тихое жужжание ночника напоминало потрескивание свечей. Я не могу забыть этого звука, ведь именно он наполнил тогда ванную комнату, когда я раз и навсегда отреклась от тебя. Мои клятвы всегда были пустым звуком. Для тебя — так точно. Я не решалась уйти. Не могла оставить вас одних, словно теперь только я ответственна перед Богом за ваши жизни. Тихое жужжание ночника. Мне нельзя оставаться в тишине. Тот злосчастный день. Едва ли я знала, что вернусь к истоку. Все это так напоминает начало нашей семейной жизни. Я, ты и Генри. Ужинать салатом прямо из миски, чтобы не разбудить сына звяканьем посуды. Просить друг друга проверить малыша, когда тот криком будит посреди ночи. Засыпать на собраниях, постоянно опаздывать, приносить друг другу крепкий черный кофе, когда ночь выдается бессонной. Мы были вместе, мы были семьей. Неужели все-таки простила? — Спасибо. Твоя тихая благодарность — как ожидание ответа. Я даже не услышала, как ты встал, подойдя ко мне. Я не боюсь тебя, я боюсь остаться. — Не стоит. Вдох-Выдох. — Что стало с его матерью? — Осложнения при родах. — Мне очень жаль. — Перестань. Ты поворачиваешься ко мне лицом. Обхватываю себя руками, то ли стараясь согреться, то ли защититься. Глупо, ведь знаю: ты не причинишь мне вреда. Не посмеешь даже коснуться. Куда делась та дерзость, с которой ты бесцеремонно поцеловал меня в последний раз? Неужели, ты тоже сдался? Пусть. Так даже проще. Проще находиться в нашей спальне и сдерживать порыв прикоснуться к друг другу. Соблазн слишком велик, и я снова замечаю черную точку засохшей шоколадной пасты над твоей губой. Неосознанно поднимаю руку, стирая пальцем темный комочек, оставив лишь небольшой развод на коже. Подношу палец к губам, слизывая шоколад. Ты любил мои блинчики с пастой. Снова воспоминания. Эта кинопленка бесконечна, я совсем забыла, что километраж ее — длиной в десять лет. — Ты… останешься? — Только на эту ночь. В разных комнатах, прямо через стенку. Клянусь, стоит мне прислушаться — услышу твое дыхание. Увижу, как ты закрываешь глаза, тихо умоляя Бога дать тебе сил пережить эту ночь. Нам обоим трудно. Не нужно делать из себя мученика. В разных комнатах, спрятавшись друг от друга, позволив истинным эмоциям отразиться на лице, будь то слезы или улыбка Джокера, что неминуемо толкает нас на очередное безумие — падение. Вниз. Со скалы. Ты же знаешь, что снова будет больно. Это как стоять на мине: любой шаг приведет к смерти, и все, что остается, это прочесть последнюю молитву. В разных комнатах. Я не думала, что будет так тяжело. Сложно забыть о твоем присутствии. Невыносимо нуждаться в тебе, словно в дозе. Столь долгое время занимать мысли и постоянно дрожащие руки, чтобы теперь вновь спать на нашей кровати. В одном доме с тобой. Ты бы не решился. Это сделала я. Не затворяя за собой дверь, захожу в комнату, вижу, как ты, отвернувшись к стене, шумно дышишь, так и не обнаружив моего присутствия. А раньше ты просыпался, даже если легкий ветер шевелил ветви, что тихо скреблись в окно. Словно провинившаяся девочка, мнусь у двери, все еще сомневаясь в своем решении. Подхожу к тебе, такому домашнему, такому родному, спрятавшемуся от внешних проблем под одеялом с головой в желании забыть мой запах, впитавшийся в твои пальцы. Укрываюсь одеялом, возможно, разбудив тебя таким неожиданным вторжением. Ты почувствовал это? Я тоже. Непредсказуемость свойственна нам обоим, но проявляется, увы, слишком поздно. Ты такой теплый, как я привыкла. Зимой мы часто засыпали в гостиной за просмотром очередной комедии или сериала. Но засыпала я совсем не от того, что затертый до дыр сюжет совсем наскучил, не из-за того, что после последнего поцелуя гас экран, оповещая зрителей о конце. Нет, я засыпала от твоих тихих комментариев, от шуток про актеров и ласковых движений рук по моему телу. От пухового одеяла, накрывшего наши ноги, а самое главное — я засыпала от твоего тепла. Чёрт, как же я скучала по этому. Прижалась щекой к плечу, обхватив руками твое тело. Ты напрягся и, кажется, перестал дышать. Я тоже. На счет три — глубокий вдох, иначе мы задохнемся. Давай же. Я не хочу дышать этим воздухом без тебя! — Реджина. — Да? Вместе. Мое дыхание на твоей шее вызывает мурашки, которые не спрятать под домашней футболкой. Снова. Поцелуи на ладонях напоминают о том, какую власть ты имеешь над моим телом. — Я… — Я знаю… Я прощаю тебя, Робин. Раз, два, три. Мы снова дышим, как и много лет назад, пообещав не делать и вдоха друг без друга, пообещав быть вместе, несмотря ни на что. Какая бы буря не произошла между нами, я умоляю: не отпускай моей руки. Если и гореть в адском котле, то только вместе, если пить нектар — лишь из губ друг друга. Я простила тебя. Разве? Жар твоих губ вытесняет боль из сердца. Я знала, что ты снова излечишь меня. Моя панацея, мой наркотик. Слишком поздно проснувшиеся чувства. Что-то волшебное, абсолютно не подвластное нам. Пускай весь мир сойдет с ума, точно так же, как мы этой ночью. Боль. Больше ничего не значит. Какая же я дура, раз прощаю такое! Боль. Заглуши ее изощренными пытками твоей страсти. Боль. Разве боль может исчезнуть? Шрам никогда не исчезает полностью, его нельзя излечить. Отметина на коже, конечно, заметнее глубокого рубца на сердце, но даже человеческое тело способно к регенерации, можно ли так же регенерировать память? Отформатировать, не оставив улик, и продолжить жить и бороться. Бороться за нашу любовь, даже когда сам Бог перестанет верить в это. Не знаю, смогу ли я. Постараюсь… Переплетение рук гораздо надежнее обещания вечной любви. Мы сплетаем пальцы, глубоко дышим. В унисон. Молчание больше не отягощает, оно словно смешалось с нашими душами, так и не сумевшими отпустить друг друга. И мы, подобно птицам, находим дорогу домой, как бы далеко нас не занес южный ветер. Я не оттолкну тебя более, но не позволю вновь взять реванш и сделать римейк нашей совместной жизни. Больше не супруги, но все еще друзья, партнеры. И, кто знает, может быть, мы больше не будем жить под одной крышей, но я снова стану матерью твоего ребенка. Вдох-Выдох. Мое сердце бьется чаще, чем твое — это единственное наше отличие…
Примечания:
Спасибо тем, кто все еще читает меня!
Спасибо PetiteSoeur за помощь!
P.s. Моей любимой рыжей сис!
