Ласточка

      Всё, о чём я могу думать в последние дни — это моё прошлое. Моё и Северуса. Память, очищенная от всех исправлений, закладок, добавок и коррекций оказывается кино более увлекательным, нежели мамины любимые индийские сериалы…        Книжка, купленная когда-то давно, перед первым курсом, прочно обосновывается на прикроватной тумбочке, а набор хрустальных флаконов на чердаке теперь пополняется не новыми зельями, а очередными воспоминаниями. Я отматываю прошлое, день за днём, год за годом, методично распределяя его фрагменты, точно книги на полках в библиотеке.       Северус ругает меня, на чём свет стоит, но упорно делает то же самое.       Кажется, ему труднее, чем мне, потому что, похоже, в отличие от меня он не получил своих знаний из прошлой жизни, или, может быть, они тоже перепутались, но он отказывается признаваться, и потому всё, что я могу сделать — это подкидывать ему собственные лекции, записанные за Беллатрикс, и техники, найденные в той самой книжке.       Смешно, но она — полезнее для нас, чем все наши знания об окклюменции, полученные в прошлой и в этой жизнях. Хотя бы потому, что нужную нам технику (маггловскую, кстати говоря) описали только в ней, в качестве примера того, как структурировать воспоминания не следует, если не хочешь облегчить работу лигеллимента… Но нам не нужно защищать нашу память, нам прежде нужно её восстановить, и эта техника просто находка.       Вечер за вечером, ночь за ночью я повторяю то, что придумал маггловский писатель для своего книжного персонажа. А днём переписываюсь с Северусом и болтаю по сквозному зеркалу. Правда, зеркала эти — ужасно неудобная штука, блокнот с Протеевыми чарами куда практичнее, и хотя я догадываюсь, почему Сев не предложил его, я не спорю — зачаровываю сама и отправляю ему с Хедвиг.       Чувствовать себя взрослым, но при этом лишиться половины своих навыков — должно быть ужасно, а потому я стараюсь изо всех сил, чтобы помочь ему вспомнить всё, что он забыл.       И на фоне этих переживаний ритуал принятия меня в род Розье проходит буднично, незаметно и как-то даже уныло. В один из последних дней августа Ивен приглашает нас с Блэками в поместье Розье, мы спускаемся в тёмный сумрачный подпол, куда-то глубоко под центральный зал…       Помню отчётливо эти коридоры с сухими желтоватыми стенами, вытертый песчаник, которым отделаны своды… Алтарный камень, тоже корично-жёлтый, с поблёскивающими внутри звёздочками: если бы не знала точно, что таких кусков в природе не бывает, приняла бы его за авантюрин.       Всё, что от меня требуется сделать — это надрезать руку и приложить её к выемке в центре камня.       Вопреки ожиданиям боль ко мне так и не приходит. Только с головы до ног окатывает порывом ветра, да вокруг взвиваются золотистые искры, а потом голову сжимает обручем на миг и отпускает. Ивен после ритуала странно задумчив, но мне не до него, если честно, и потому я молча надеваю на палец узкое серебряное кольцо с турмалином нежно-персикового оттенка и предпочитаю забыть о роде Розье до тех пор, пока это получится игнорировать.       Маму с отцом ужасно жаль, ведь их дочери обе теперь почти им не принадлежат, но они стараются радоваться за нас и потому я тоже не завожу обо всём случившемся разговоров, чтобы не причинять им лишней боли.       Возвращение в Хогвартс всё ближе, и мы с Севом, не сговариваясь, готовимся к нему с тем же остервенением, с каким отправляются на войну. Это ещё сильнее разрушает нашу прежнюю компанию: Джеймс и Сириус, обиженные нашим невниманием, почти не показываются из Поттер-мэнора, то обитая там, то у дяди Альфарда, который учит их созданию артефактов; Пет и Люциус у Малфоев, им вбивают в головы науку устроения великосветских приёмов, аристократического общества и политических игрищ; Нарси, Белла и Меда все увлечены собственными романами и, по большому счёту, до меня и Северуса никому нет никакого дела.       Как и всю нашу прошлую жизнь. Это нормально, мы к этому, в общем-то, давно привыкли.       Разве что Эйлин и мистер Принц честно пытаются вразумить внука, даже снова нанимают гувернёра и учителей… Но те сбегают уже через пару дней и, если честно, я прекрасно понимаю, почему. Сев умеет становиться невыносимым, когда ему это нужно, а его привычки из прошлой жизни, которые всё больше берут над ним верх, когда он упорядочивает воспоминания, делают его совершенным чудовищем для тех, кто не знает, как с ним обращаться.       Я знаю, поэтому со мной он перестаёт напоминать злобного ёжика и позволяет мне расчёсывать ему волосы, поправлять рубашку и таскать сэндвичи с напоминанием про обед.       Ивен пропадает где-то по делам Лорда, оставив меня на родителей, они же не могут уследить за аппарацией, а потому вынужденно смиряются с тем, что я отправляюсь к Севу, когда хочу. Мне немного стыдно за это, но невидимый метроном в моей голове отсчитывает секунды и я знаю, что нужно быть быстрее. Ещё быстрее. А потому ухожу порой даже до завтрака, оставив записку и пообещав вернуться к ужину. Или предупредив, что не вернусь.       Время — вообще очень странная штука: когда ты чего-то ждёшь, оно всегда тянется невыносимо медленно, точно подтаявшая лакрица, а когда пытаешься удержать момент — исчезает быстрее, чем снег под солнцем.       Я ещё с прошлой жизни ненавижу эту ёбанную хронологическую арифметику.       Но она ещё ни разу не оказывалась лживой, и потому её я выучила лучше, чем магию.       Хогвартс-экспресс, окутанный клубами дыма, первого сентября встречает нас с Севом точно так же, как и каждый чёртов год. Но воспоминание о Дамблдоре, к которому этот путь ведёт, заставляет меня с трудом сдерживать тошноту… В последнее время я слишком часто нервничаю, а от нервов меня всегда тошнит.       Северус касается моей руки, сжимает ладонь своими ледяными пальцами, и я вымученно улыбаюсь ему, просто чтобы он перестал быть таким хмурым. Он высокий, выше меня на голову, и мне приходится смотреть на него снизу вверх, но это так привычно, что уже само по себе успокаивает — так всегда было в нашей прошлой жизни, так правильно и хорошо.       В это лето мы оба вымахали как-то слишком быстро, и, хотя нам всего только по четырнадцать лет, внешне, кажется, уже не дашь меньше шестнадцати. Я бы задумалась об этом, если бы у меня нашлись на это силы, но пока остаётся только отметить, что в прошлой жизни всё было иначе. Впрочем… Что толку гадать, повлияла ли на нас магия или же дело в том, что в этом мире у нас гораздо более сытое детство, если изменить что-нибудь уже точно не получится?       Самое главное, что теперь мы оба чувствуем себя куда больше собой и это внушает какую-никакую, но уверенность в будущем. — Ищем знакомых или свободное купе? — Северус осматривается вокруг с непередаваемым выражением то ли брезгливости, то ли недоумения на лице, и я улыбаюсь тому, как эта взрослая мимика смешна у юноши. — Что, опять веду себя как дед? — Ты всегда ведёшь себя как дед, но к этому все привыкли, — я качаю головой и кончиками пальцев стираю вечное недовольство с его лица. Он ловит губами мой мизинец, но тут же отпускает и улыбается, не в силах оставаться серьёзным рядом со мной. — Идём в купе, Пет собиралась поехать с девочками и я не хочу им мешать.       Я тяну Северуса за руку и он покорно идёт следом, хотя я знаю, что будь на моём месте кто угодно другой — ему бы не позволили даже прикоснуться, не то, что вести себя так варварски. Здешний Сев гораздо открытее и свободней, но и он после возвращения всех воспоминаний предпочитает длинные рукава, высокий ворот, а также отсутствие чужаков в личном пространстве. Я же вижу: прежде он тянулся за лаской Эйлин и деда, а сейчас лишь терпит и объятия, и поглаживания по волосам…       Мне так жаль, что я не смогла уберечь его от прошлого, но, вот парадокс, если бы оно не вернулось — это был бы уже не совсем мой Сев… И, может быть, мы бы никогда не сумели больше понять друг друга так, как это было прежде.       А оттого нечто жадное и эгоистичное в моей душе поёт, когда встречает подтверждение того, что Северус принадлежит только мне. — Ненавижу этих малолетних чудовищ, — лёгкий взмах волшебной палочкой отправляет наши чемоданы на багажную полку и Северус захлопывает дверь купе прямо перед опешившим старшекурсником, явно намеренным присоединиться к нам… — Чёртовы идиоты, потратившие лучшие годы моей жизни. Напомни, почему мы решили не сдавать СОВ экстерном? — Потому что нам нужна защита от Воландеморта, а ещё потому, что я не хочу прятаться от Дамблдора, — мои руки ложатся на его напряжённые плечи и я мягко разворачиваю Северуса к себе, чтобы поймать отблеск боли в тёмных глазах. — Сев, ты больше ничего никому не должен, ты даже не староста… Пожалуйста, не взваливай на себя все проблемы факультета, ладно? — Слагхорн для их решения ничего не делает. Но ты права, — он закрывает глаза и его губ касается робкая улыбка. Я хочу потянуться за поцелуем, но боюсь, что движение разрушит хрупкое спокойствие Сева, а потому просто молча смотрю на его губы, изученные в это лето до мельчайшей чёрточки. — Самым сложным будет удерживаться от споров с Минни. И как ты терпела её столько лет в Ордене Жареной Курицы? — Профессора Минни, Северус! — я фыркаю, сдерживая смех, и прижимаюсь к Северусу всем телом, щекой касаюсь его щеки и нарочно дышу ему в ухо: — Она не так уж и невыносима со своими. Гораздо хуже был Грюм с его «постоянной бдительностью»…       Поезд мягко трогается с места, пол под нашими ногами покачивается, и я цепляюсь за складки северусовой мантии, чтобы устоять. Сквозь закрытое окно долетает отдалённый гудок…       Мы всё-таки возвращаемся в Хогвартс. Снова.       Впрочем, вопреки всем страхам и опасениям, в школе оказывается не так уж и плохо: Дамблдор отсутствует даже на праздничном пиру, а факультет слишком увлечён его отсутствием и войной с Гриффиндором, чтобы обращать на двух третьекурсников особое внимание… Северус таскается за мной, точно приклеенный, ругает мои эссе по зельям и время от времени тренирует меня в дуэльном зале, который мы посещаем тайком от Слизнорта, потому что у Северуса до сих пор остались деканские пароли доступа.       Время, такое стремительное летом, сгущается в янтарную патоку, и, признаваясь самой себе, я не хочу, чтобы что-нибудь менялось.       Если бы только мир хоть иногда прислушивался к моим желаниям…       На рождественские каникулы все мы остаёмся в замке, потому что Ивен предупреждает меня о том, что Тёмный Лорд начал раздавать свои метки в качестве поощрения, и я пытаюсь уберечь хотя бы тех, кого знаю. Пет рыдает подряд все дни каникул, потому что Люциус уже принял метку, и я сжимаю зубы, сдерживая ругательства, когда утешаю её, а Северус устраивает лабораторию в одном из старых классов и готовит какую-то убийственную бурду.       Я почти уверена, что нам это не поможет, но остервенело шинкую златоглазок, подаю по таймеру крысиные хвосты и давлю бобы плоскостью серебряного ножа, чтобы собрать их омерзительно воняющий сок.       Наши с Северусом пальцы все в ожогах и шрамах, но по молчаливому соглашению мы не тратим времени на то, чтобы заживить их, лишь стараемся быть аккуратнее и при этом ещё быстрее.       Джеймс и Сириус пропадают где-то с Ремусом и всё-таки присоединившимся к ним Петтигрю, но мне уже нет до этого дела, потому что я знаю, что времени осталось слишком мало. Если мы с Северусом выживем, я вправлю им мозги, а если нет, то всё это уже не будет иметь значения…       На рождественском ужине Альбус появляется с рукой, будто превратившейся в уголь до самого плеча. — Блять. Блять-блять-блять, — Северус сжимает моё запястье так крепко, что, кажется, сейчас треснет кость, но я закусываю губу мало не до крови и молчу. — Старый кретин, ну куда он опять полез в одиночку! — Север, люди… — я склоняюсь к его лицу, пряча за пышной волной собственных волос перекошенную гримасу ужаса и злости, и он втягивает воздух сквозь сжатые зубы, стараясь взять себя в руки. — Пожалуйста, улыбайся.       Наши улыбки вымученные, но это замечает только Петунья, да и ей едва ли ясны подлинные причины такого поведения. Я стараюсь смеяться, взрываю хлопушки, которые наколдовал Альбус, даже убеждаю Сева надеть чёрный цилиндр, который, к слову, ему очень идёт, но внутри меня ледяной комок страха, потому что выжженная рука — это знак, что наше время закончилось.       Северус рассказал мне всё, что он успел узнать в прошлой жизни о крестражах, и поэтому я понимаю, что именно заставляет его так болезненно кривиться каждый раз, когда он смотрит в сторону Альбуса.       В прошлом это проклятье удалось сдерживать почти год, но у них было экспериментальное зелье и гениальный ум моего Северуса… — Сколько у нас времени? — спрашиваю я, едва мы удираем после пира в свою лабораторию, зачарованную так, что даже учителя едва ли смогут сюда войти. — Сколько, Сев? — Четыре месяца. У нас осталось четыре месяца, Лил.       Северус швыряет цилиндр в камин, испепеляет его одним невербальным проклятьем и опускается в кресло, совершенно растерянный и измученный. Я обнимаю его за плечи, глажу тёмные волосы и без слов обещаю, что всё будет хорошо. Понятия не имею, как мы это сделаем, но вывернусь из шкуры, лишь бы всё действительно стало хорошо.       А в пасхальные каникулы я нахожу на руке у Петуньи тёмную метку.       Мы всё так же живём в одной комнате, у нас одна ванная на двоих, кроме того, сестра никогда не любила ночные рубашки с длинными рукавами и оттого скрыть факт уродливого чёрного клейма, выжженного посреди её предплечья, — невозможно. Да и не думаю, что она хотела это сделать. — Пет, ты… — Я должна была спасти Люциуса, — у неё больные глаза, красные, как у кролика, и ледяное равнодушие на лице. Моё сердце разбивается на осколки, тысячу тысяч маленьких осколков, каждый из которых ранит меня изнутри, но я обнимаю сестру, вместо того, чтобы отстраниться, потому что я не хочу потерять её так, как когда-то потеряла Северуса. И говорю то, что следовало сказать много-много лет назад. — Я знаю. Знаю… Ты всё сделала правильно. Помни — я всегда на твоей стороне.       Мне приходится гладить Пет по волосам, пока она плачет в моё плечо, обнимать, пока она не уснёт, измученная страхом, и стараться не думать, что те четыре месяца, которые были отведены нам с Северусом, совсем скоро истекают.       Наша убийственная бурда до сих пор не готова, но у нас больше нет времени, которое можно потратить на её готовку. Завтра я напишу письмо Тёмному Лорду и будь, что будет.       Северус насылает на меня проклятье, сводящее руку судорогой каждый раз, когда я пытаюсь что-то написать.       Они с Петуньей оба похожи на полутрупы, скелеты невыспавшихся зомби, да и я, наверное, тоже, но это волнует разве что мадам Помфри, которой мы просто стараемся не попадаться на глаза.       Джеймс и ко окончательно поругались с нами, когда узнали, что мы поддерживаем чистокровных, которые обсуждают в гостиной политику Тома Риддла, необходимость обучать дополнительно магглокровок и вернуть в школьную программу старые запрещённые знания.       Я задыхаюсь от рыданий почти каждый вечер, но выхожу по утрам в гостиную собранной и с улыбкой, будто ничего не было. И ненавижу Слизерин, слизеринцев, чистоту крови и всю эту бессмысленную и бесполезную войну.       Время сыплется, точно песок в клепсидре, и когда мне кажется, что я сейчас сойду с ума от напряжения, Том Марволо Риддл сам присылает письмо нам с Северусом.        Мы должны будем встретиться с ним на Бельтайн.       До последнего дня апреля осталось всего семь дней.              Северус доваривает свою бурду, Слизерин отчаянно теряет баллы, а я пою Пет успокоительным и шлю Люциусу с Хедвиг миорелаксант от последствий круциатуса.       В ночь на первое мая, когда мы должны встретиться с Томом Риддлом, у меня трясутся руки и я боюсь не удержать палочку. Время, отсчёт которого начался, когда я впервые проснулась здесь от кошмара, практически истекло, и петля вот-вот затянется на наших шеях, а я снова — как и в тот самый чёртов день — не способна сражаться, и в моей голове вместо всех заклинаний только «Господи, сохрани» да заевшее, как пластинка, «Отче наш»…       Северус бледен до синевы и потирает шею, то и дело оттягивая ворот мантии, будто она не даёт ему дышать. В его карманах все возможные антидоты, какие мне только удалось сварить, кроме чёртовых легендарных слёз чёртова феникса, а в моих — один-единственный флакон с одним-единственным не имеющим названия зельем, которое должно решить нашу судьбу.       Пет заламывает руки в соседнем кресле, Нарцисса втыкает иглу в вышивание с той же ненавистью, с которой втыкают кинжал в своего смертельного врага, ну а весь остальной факультет делает вид, что не в курсе, почему наша компания после отбоя торчит в гостиной, и не ждёт, когда же за нами прибудет посланник Тёмного Лорда, чтобы проводить нас на встречу с ним.       Думаю, мы можем гордиться оказанной нам честью, потому что ни ради кого другого Том не удосуживался явиться в школу, попросту приказывая своим сторонникам под видом семейных дел на пару дней удалить наследников и наследниц из школы…       Ровно за минуту до полуночи в гостиную входит Люциус Малфой.       Его щёки покрыты алыми пятнами румянца, а он сам бледен так же, как и мы все. Тонкую шею охватывает витая цепочка с большим серебряным медальоном, на котором выгравирована змея, и я чувствую, что Люциус — так же, как мы, — в плену этой удавки времени.       Если бы только можно было всё это прекратить…       В молчании мы покидаем гостиную, бредём по коридорам Хогвартса, связанные одной цепью предопределённости, по центральной лестнице поднимаемся на третий этаж. Может быть, следовало бы спросить у Люциуса, куда именно он ведёт нас, и где Лорд Воландеморт назначил нам встречу, но моё горло сковано страхом, а ещё мне чудится, что если Люциус заговорит, то цепочка на его шее перережет ему горло.       Я не могу рисковать своим почти родственником, а потому молчу.       Странный путь оканчивается в туалете для девочек и Северус истерически смеётся, когда мы входим внутрь, а оглянувшись на него я вижу безумие, отражённое в его глазах. — Знаешь, Лили, куда наш скользкий друг нас привёл? — Люциус дёргается как от удара, когда слышит бархатный северусов голос, и я то ли всхлипываю, то ли коротко выдыхаю, впиваясь ногтями в ладони. — Это место величайшего триумфа Тёмного Лорда… И не менее великого проигрыша.       Он не произносит последнюю фразу вслух, но я слышу её так чётко, будто она сказана мне прямо в ухо. Этот фокус мы освоили специально ради того, чтобы общаться при незнакомцах…       Тайная комната Салазара Слизерина, вот куда мы должны будем спуститься, я знаю о ней из воспоминаний Северуса и знаю, что в будущем мой Гарри поразил запертого в ней василиска… Только вот у нас нет ни шляпы с мечом Годрика Гриффиндора, ни настоящего гриффиндорца под рукой, ни, тем более, чёртова феникса, чтобы спасти хотя бы кого-то, если Том призовёт василиска.       Я открываю рот и дышу на счёт, пока по моим щекам катятся слёзы, а Люциус приказывает вырезанной на умывальнике гадюке: — Откройс-ся-а…       Северус ныряет в тёмный проход вторым, отталкивая меня, и его лицо окончательно превратилось в алебастровую маску. Я смотрю в темноту, поглотившую самого важного человека в моей жизни, царапаю свою шею и пытаюсь изо всех сил удержать крик, который разрывает мне горло. — Лили, ты действительно этого хочешь?       Тихий голос Джеймса, раздавшийся из ниоткуда, едва не приводит к моему падению в ту же дыру вслед за Северусом, но невидимая горячая рука удерживает меня, не позволяя ускользнуть. У Джима всегда были слишком горячие руки. — Разве ты не понимаешь, что он просто убьёт вас?!       В его лихорадочно блестящих глазах не только ужас, но желание защитить, и ещё какое-то смутное чувство, которое я не знаю, не хочу узнавать… — У меня нет выбора, Джим. У нас всех просто нет выбора, — я толкаю его ладонью в плечо, не позволяя наклониться ко мне чересчур близко, и оскаливаюсь, точно дикая волчица, которая защищает своего волчонка. — Либо мы сегодня избавимся от Тёмного Лорда, либо он сегодня избавится от нас. — Вы совсем сбрендили?! — от шока он даже отступает на пару шагов назад и забывает придерживать мантию-невидимку, без того распахнутую наполовину и сползшую с головы. — Решили вдвоём завалить Воландеморта? Почему хотя бы нам не сказали?! — Потому что я не хочу, чтобы вместе с нами погибли ещё и вы, — я отвечаю предельно честно, сжимая в скользких от пота пальцах палочку, и в последний раз смотрю в лицо Джима, вспоминая всё, что связывало нас с ним до войны. — Ступефай. Силенцио. Финита пролонга темпус. Скажешь профессору Дамблдору где мы, когда спадут заклинания… Империо.       Хуже уже не будет, а зная Джеймса — вместо кабинета директора он скорее рванёт за мной, не понимая, что таким образом сделает только хуже. Его взгляд на миг расплывается, но затем вновь становится острым, таким болезненным, точно у умирающей собаки, и губы складываются в одно беззвучное слово… «Возьми».       Я смотрю, как мантия-невидимка стекает на пол дрожанием воздуха, затем на провал, из которого сочится ядовитая тьма, и наконец решаюсь. Джеймс прав, эта штука может мне пригодиться, а если выживу — я обязательно её верну.       Холодный шёлк невидимого плаща скрывается в глубоком кармане моей собственной мантии и я наконец прыгаю в дыру, которая увы, отнюдь не похожа на кроликову нору.       Люциус и Северус встречают меня внизу, настороженные и измученные, ещё более выцветшие какие-то от этого ожидания. — Ты слишком долго. Теперь пойдёшь впереди, — отрывисто бросает Люциус и потирает левое предплечье, где, я знаю, у него тоже стоит клеймо. — Я зацепилась мантией, когда прыгала, и не могла дотянуться, чтобы её обрезать. Прости. — Слабая ложь, но уж какая есть, ничего более вменяемого придумать на ходу я попросту не могу.       Люциус кивает мне на кишку ведущего куда-то вперёд подземного хода и я иду, заставляя себя не оборачиваться назад и не кричать от ужаса, хотя всё внутри сворачивается в тугой ком шипящих перепутанных змей, яд которых отравляет мою душу, разъедая её хуже кислоты.       Мир возвращается на знакомые рельсы, а я не могу позволить ему этого, потому что я не для этого умерла.       Медленно распахиваются огромные двери, подчиняясь новому «Откройся!», расплетаются змеи с изумрудными глазами. Гулкое эхо вторит нашим шагам, разнося их по залу с огромным бассейном, пока мы идём в другой конец, где стоит величавая статуя старика с обезьяньим лицом.       Том Марволо Риддл улыбается нам, играя меж пальцев палочкой, и от этой улыбки мой страх переплавляется в ярость.       Чудовище, пришедшее в мой дом улыбалось так же. — Мисс Розье и мистер Принц… Или, может быть, всё-таки лучше мисс Эванс и мистер Снейп? — красивое лицо ещё не превратилось в маску, подобную змеиной морде, но в его глазах уже мелькают красные огоньки безумия. — Я рад, что вы соизволили почтить своим присутствием творение моего предка. — Это… великая честь для нас, — Северус лихорадочно дрожит, его белый лоб прочерчивает капелька пота, стекает по всей длине носа и капает на мантию, но никто из нас не обращает на неё внимания. — Милорд… Мы польщены… Мы не смели надеяться, что нас заметят в вашем кругу… — Круцио.       Том лениво поводит палочкой, и Северус падает, точно подрубленное дерево, но из его плотно сжатых губ не доносится ни звука, только глаза темнеют сильнее и покрываются влажным блеском. Люциус сглатывает, я вижу по его лицу, что он в ужасе, но не смеет противостоять своему лорду…       Я жду, потому что Северус строжайше запретил мне вмешиваться.       Мои губы, руки, почти все открытые участки тела вымазаны в зелье, которое должно коснуться кожи Тома Риддла, и поэтому я не имею права попасть под круцио и оказаться на полу. В этом спектакле у меня совсем другая роль… — Господин, пожалуйста! Смилуйтесь, господин! — я роняю себя на колени, больно ударяясь о мрамор, и ползу в сторону Тома, напоказ рыдая и заламывая руки. Несколько капель из флакона в кармане растекаются по пальцам, делая слой отравы более плотным, и я протягиваю ладони к Тёмному Лорду, умоляя, как по рассказам Северуса, он любит: — Мы сделаем всё, что вы прикажете, только не убивайте его, господин!       Люциус сжимает уродливый медальон на своей шее, впивающийся гранями в ладонь, но стоит на месте, и за это я ему благодарна. Лучше пусть не вмешивается, мы с Северусом знали, на что шли, а ему может достаться просто за компанию… — Чертовы грязнокровки, вечно от вас одни проблемы.       Несколько шагов мимо меня к обмякшему телу Северуса, Том пинает его, отчего голова безжизненно мотается, затем презрительно бросает: — Эннервейт. Поднимайся, щенок, иначе получишь добавку. Думали, что можете играть против Лорда Судеб, недоноски? О, я знаю, С-с-север-рус-с, кто на самом деле руководит в вашей паре. Думаешь, меня можно обмануть, выставив на первый план девчонку?       Длинная белая кисть Тома, похожая на паука-сенокосца, зарывается в волосы Северуса, чтобы затем безжалостно вздёрнуть его с пола — молчаливого, но зло сверкающего глазами… О, я знаю, почему молчит Северус, я сама накладывала на него отложенное силенцио, пока мы тащились по коридору, и я знаю, что Том не сможет снять эти чары, потому что перед тем, как отправиться на встречу, Северус выпил особое зелье-закрепитель. — Пожалуйста, не убивайте его, мой лорд, только не его, лучше меня, но только не его! — я бросаюсь к Тому, цепляюсь за его мантию, хватаю его за руки, мечтая лишь о том, что придуманная Северусом отрава всё-таки сработает… — Он ничего тебе не сделал, убей меня вместо него!       Северус кричит, дико и страшно, вопреки заклятью, и я не представляю, сколько силы нужно, чтобы преодолеть его, но оказывается слишком поздно — до меня тоже с запозданием доходит, что я только что произнесла, а Тёмный Лорд уже поднимает палочку, отшвырнув меня в угол и наступив на выпавшую из руки мою… — Экспелиармус! — я вкладываю в этот беспалочковый посыл всё, что у меня осталось, и сама себе не верю, когда в моей руке будто из воздуха возникает палочка… Очень знакомая, бугристая, которую я привыкла видеть в руках у Альбуса Дамблдора. — Авада кедавра.       Два луча заклятий, изумрудный и золотой, сталкиваются друг с другом, сливаются, палочка вот-вот норовит выскользнуть из моей ладони и я удерживаю её двумя руками… Чёртово зелье, ну почему оно не действует, Северус ведь говорил, что нужно не более десяти секунд?! — Бомбарда! — третий луч заклятья прилетает откуда-то со стороны, не от Северуса, который сломанной куклой возится на полу, пытаясь подняться, но вновь и вновь теряя равновесие из-за подгибающихся ног.       Том отмахивается от проклятья левой рукой, точно оно ничего не значит, и соседняя с нами колонна осыпает нас дождём мраморной крошки, а по лицу Слизерина ползёт уродливая ветвистая трещина… — Говори со мной, Слизерин, величайший из Хогвартской четвёрки! Уничтош-ш-шь маглокровок! — Том почти шипит и присвистывает, и только когда изо рта статуи показывается зеленоватый гребень до меня доходит, что это было обращение к василиску. Нет времени думать, почему я понимаю его, но и сражаться с закрытыми глазами будет нельзя… — Не смотрите ему в глаза! Не смотрите, Люциус, это василиск, уводи отсюда Севера!       Зелёно-золотой шар, повисший между нашими палочками ровно на середине пути, уже почти достигает размеров арбуза, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы только не выпустить из рук палочку… Том смеётся, таким диким леденящим смехом, что я почти готова отчаяться, поверить в наше с Северусом поражение…       Но откуда-то из-под потолка вдруг доносится музыка. Музыка удивительной красоты, прекраснее которой я не слышала ничего в своей жизни. Моё сердце заполняет собой всю грудную клетку, готовое выскочить из неё и понестись за этими чарующими звуками, а затем то, что представляло собой сплетение наших с Томом заклинаний взрывается и взрывной волной меня отшвыривает к стене, ударившись о которую я, как будто бы, на несколько минут теряю сознание.       Впрочем, когда прихожу в себя, не обнаруживаю вокруг изменений. Тома не видно, но Северус, едва стоящий на ногах, держит в руках какую-то тряпку, а на его плече сидит феникс, чёртов феникс, слёзы которого мне так и не удалось добыть. — Глупая птица, на кой ты притащила мне эту тряпку… — Северус явно что-то ищет внутри той ветоши, в которой я с трудом узнаю распределительную шляпу, но на долгое наблюдение за ним у меня нет времени: василиск с кошмарным грохотом стекает со статуи на пол, а ещё где-то в этом зале у нас бегают крайне недружественный к нам Тёмный Лорд и, похоже, подчинённый ему Люциус Малфой.       С трудом подавив рвущийся из груди гомерический хохот, я зажмурила глаза, надеясь только на то, что выживу, и отправила куда-то на звук шуршания по полу сектусемпру. Вряд ли это пробьёт василискову шкуру, но, быть может, хотя бы отвлечёт змеюку от Северуса?       Встать не удаётся ни с первой, ни с третьей попытки — боль в колене отчётливо намекает, что правая нога моего веса не выдержит, — и тогда я просто ползу, перетягивая себя руками и подталкивая левой ногой, пока ещё есть хоть какие-то силы. Слух доносит до меня громкие трели феникса, лязг чего-то железного по полу и громкий мат на два голоса, но посылать туда заклятья я не решаюсь, только сквозь ресницы осматриваю пространство перед собой и ползу в самый закрытый угол…       За ступней Салазара Слизерина меня встречает тело Воландеморта, рядом с которым останки палочки и какой-то кусок металла, кажется, когда-то представлявший собой подобие кубка.       Мне абсолютно некогда думать о том, для чего Тёмному Лорду нужен был кубок, но я лихорадочно осматриваю его тело, пытаясь решить, требуется ли контрольная авада в голову, пока в комнате вдруг не устанавливается дикая, абсолютно невозможная тишина. — Северус? — я поднимаю голову, плюнув на Волдеморта, цепляюсь за выбитые в камне гигантские пальцы, чтобы встать, а затем выглядываю из-за статуи, внутренне пытаясь подготовить себя к тому, что вот-вот могу увидеть трупы своих друзей. Получается не очень хорошо, и несколько секунд я не могу раскрыть зажмуренные веки, но умоляющий шёпот «Лили… Лили!» подбрасывает меня на месте и я почти бегу вперёд, к двум освещённым опереньем Фоукса фигурам, на миг забыв про свою ногу.       Она подламывается в самый неподходящий момент и я падаю, разбиваю колени и руки о покорёженный мраморный пол, отчего по щекам текут слёзы, но всё это вмиг становится неважным, когда я понимаю, что тут случилось.       Северус лежит в разодранной мантии, весь залитый чёрной василисковой кровью, и Люциус баюкает на ладонях его голову, обняв ладонями белое, как мрамор, лицо. — Только не умирай, пожалуйста, только не умирай…       Туша василиска истекает кровью совсем рядом, а из распахнутой змеиной пасти серебряным росчерком торчит рукоять меча и я знаю, что Северус сделал то же, что когда-то и мой Гарри на втором курсе…       По перьям Фоукса стекают жемчужные капли, но этого не хватит, потому что развороченный клыками бок и переломанные рёбра слезы феникса исцелить не смогут. Их слишком мало для таких обширных ран. — По…посмотри… на меня…       Я не могу вдохнуть воздух, не могу, хотя открываю рот широко, как выброшенная на берег рыба, глотаю его, цепляюсь, но он не проходит в лёгкие и мне нечем, нечем, отчаянно нечем дышать! Северус, мой Северус, единственный, ради кого я бы убила и умерла снова, умирает в грёбанной тайной комнате на руках у Люциуса Малфоя… — Северус, пожалуйста! Сев, не оставляй меня! — даже собственный голос я слышу будто сквозь воду или подушку… Воздух, мне нужен воздух, нужно заставить себя дышать, нужно, чтобы дышал Северус, нужно сделать хотя бы один вдох, потому что если я смогу это, тогда я всё, всё-всё на свете исправлю!       Тёмные глаза Северуса похожи на безжизненную гальку, на обкатанные водой камни, и я кричу так, как не кричала ни до, ни после этого никогда. — А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!       Этот звериный вой взвивается в высоту и сливается с трелью Фоукса, который тоже оплакивает Северуса, Люциус зажимает уши руками, а я кричу, кричу, кричу, не в силах остановиться. Обжигающий шар в моей груди растёт, растёт, магия, больше не подчинённая контролю, рвётся, подобно лаве по венам, выжигает всё, что есть во мне, и от этой боли я кричу ещё громче и сильнее…       Свет заливает комнату, яркий и алый, выжигает глаза и я не знаю, откуда он взялся, но смотрю и смотрю, пока не перестаю видеть, и всё равно мёртвое лицо Северуса будто отпечаталось у меня на сетчатке, выжженное этим красным-красным светом. — Что ты готова отдать, чтобы вернуть его?       Голос Альбуса Дамблдора звучит в моей голове, хотя я понимаю, что это невозможно. Звучит требовательно, решительно, так, как Альбус всегда опрашивал нас, когда мы возвращались с заданий Ордена Феникса. — Что ты готова отдать, чтобы вернуть Северуса, Лили? Он ещё не сделал свой выбор, но нельзя вернуться, если не оплатить своё возвращение. Чем ты готова пожертвовать, чтобы он жил? — Всем. Всем, чем угодно.       Да, я знаю, что доверять голосам в собственной голове — такая себе идея, а ещё я ругала идиота Северуса за то, что он пообещал Альбусу сделать всё, лишь бы я осталась жива, но, видимо, это у нас с ним семейное. И да, я действительно готова отдать всё, включая собственную жизнь, лишь бы Северус в конце концов всё-таки жил, жил, свободный от всех этих политических игр, жил и был счастливым.       Альбус-в-моей-голове улыбается, я чувствую это, и велит мне: — Иди и ни за что не оглядывайся.       И я иду, понятия не имея, куда, иду, упрямо распахнув глаза, пока темнота передо мной не проникает внутрь, чтобы разорвать меня изнутри. А после этого я больше ничего не помню.

***

      Бледный утренний свет льёт сквозь окна Больничного крыла и я подставляю ему лицо, впитывая всей кожей. Северус сидит на соседней койке, трогает пальцем шрам на шее — единственное напоминание о той дикой ночи — и пытается прожечь меня взглядом. — Я ни о чём не жалею, говорю тебе в сотый раз. Маггловский мир ничуть не хуже магического, а учиться очно будет даже легче, чем тянуть экстернат. Буду обыкновенным хирургом, не колдомедиком, ну так что ж — для того, чтобы спасать людей, не обязательно быть волшебницей, — свежий ветер приносит в открытое окно запахи приближающегося лета и я дышу полной грудью, наслаждаясь тем, что вообще могу дышать. Волосы лезут в лицо, зачем-то липнут на губы, мне приходится их убирать, но я только смеюсь и делаю это раз за разом, вместо того, чтобы взять лежащую на тумбочке резинку.       Северус берёт её вместо меня и, отведя от моего лица серебристые пряди, смешивает их с рыжиной, утягивая в хвост. После нашего приключения я совсем как настоящая лиса — огненный хвост с белым пятном. — Ты должна была быть счастливой, а не спасать меня! — Северус почти срывается на крик, но его дрожащие пальцы касаются моей щеки с удивительной нежностью, и я тянусь за ними, стараясь продлить эту ласку, по которой за последние дни так соскучилась. — Даже если бы я умер, у тебя была вся жизнь впереди, дура! — Я не смогла бы быть счастливой без тебя, Сев, — я смотрю на него предельно серьёзно, а затем встаю и кладу руки ему на плечи, не позволяя меня отпустить. — В прошлой жизни я уже попробовала и больше не хочу. Ты мне нужен, именно ты, а не Джеймс, не Альбус, не счастье всего магического мира, слышишь? Просто чтобы ты был. Счастливый. Дурак…       «А ещё, чтобы ты был только мой. Мой-мой-мой и больше ничей!» — но этого я не смею сказать, потому что сквибка-магглокровка не пара блистательному мистеру Принцу и об этом мы с ним оба знаем. — Ли-и-или… Лили-Лили-Лиличка… Что же ты со мной делаешь? — Северус обнимает меня, утыкаясь носом в мои волосы, и я улыбаюсь, старательно не замечая ни текущие по моим щекам слёзы, ни его глухие рыдания, которые сотрясают моё плечо.       Белый утренний свет заливает Больничное крыло, на берегу Чёрного Озера белеет гробница Альбуса Дамблдора, в бледно-голубом небе чирикают ласточки, ни на одной руке больше нет уродливой чёрной метки, а у Лили Эванс не осталось ни капли магии.       И вопреки всему я отчаянно счастлива.