Драмиона. Сборник колдографий

      Всё началось со знакомых любому человеку аккордов: перекличка голосов — и спуск в басы. Нагнетающе закричал орган, затишье, а за ним последовал новый танец звуков. Любимая мелодия привлекла внимание Гермионы Грейнджер, которая брела по укутанной снегом дорожке. Музыка влекла её, и она поддалась зову мелодии, которую вот уже много лет предпочитала прочим классическим произведениям.       Дверь церквушки, откуда лилась фуга Баха, распахнулась, и Гермиона попала в залитое светом свечей пространство. Проход к алтарю по обеим сторонам окружали ряды скамеек, которые почему-то были пусты, хотя Гермиона была уверена — не одну её должна была привлечь столь дивная игра.       Недолго думая, она опустилась на одну из скамеек и в блаженстве откинулась на спинку. Взгляд её блуждал по каменным стенам и иконам, иногда перебираясь на витражные стёкла и теряясь в их красоте, но вместе с тем ничто из этого не могло отвлечь от нот, которые как мячики выпрыгивали их труб органа, отскакивали ото всех поверхностей и доносили до Гермионы целую палитру образов и видений. Кто сказал, что в сочельник необходимо слушать рождественские хоралы, если есть более прекрасная альтернатива?       — Не думала, что найду тебя в церкви. Кажется, ты всегда отвергала веру в «Высшие силы».       Гермиона не повернула голову, чтобы взглянуть на собеседницу. Она и без того узнала отстранённый голос Полумны Лавгуд, которая опустилась на соседнюю скамью.       — Не верю… Не верила, по крайней мере. Сейчас я уже ни в чём не уверена… — протянула Гермиона задумчиво. — Как ты меня нашла?       — Гарри сам хотел за тобой прийти, но Джинни понадобилась его помощь. Кажется, на чердаке опять завёлся боггарт. А тебя я увидела, как только оказалась около твоего дома, и просто пошла следом, — Полумна прищурилась, внимательно рассматривая подругу и будто ища в её лице какой-то ответ. — Гермиона?..       — Да, Полумна.       — Что ты слышишь?       Наваждение от музыки ослабло. Она выпрямилась и посмотрела на подругу, которую, впрочем, нисколько не покоробило озадаченное выражение лица Гермионы.       — В каком смысле? Хочешь сказать, что не слышишь органа?       — Хочу сказать, что слышу иную музыку, — спокойно пояснила Полумна. — Что ты слышишь, Гермиона?       — Это Бах… —протянула Гермиона. Она выпрямилась и прикрыла глаза вновь прислушиваясь к мелодии, чтобы лишний раз убедиться в собственной правоте. — Фуга ре-минор Иоганна Баха. Определённо она. Я… — тут она запнулась, но, несмотря на дрожь в голосе, договорила: — Я часто её слушала…       — Но что особенного в этом исполнении? Когда я пришла, ты выглядела так словно… Словно слышишь в ней что-то… Словно её играет кто-то особенный.       Гермиона не знала, что ответить. Да, определённо дело было в манере исполнения — она привлекла её, заставив войти в церковь и остаться, чтобы дослушать, но всё же она была другая. Как будто не из этого мира. Но всё же слишком похожая.       — А что ты слышишь? — шёпотом спросила Гермиона и встала из-за скамьи, направляясь к алтарю, попутно ища взглядом лестницу, которая могла бы привести её к балкону с органом.       — Ноктюрн Шопена, — спокойно ответила Полумна, следуя за ней. — Посмертный.       Но Гермиона не расслышала её, захваченная водоворотом эмоций, которые шептали ей на ухо — мол, чудо произошло, и он здесь. Сидит за органом и ждёт, когда же она поднимется наверх, чтобы со своей вечной ухмылкой сказать, какая она, Гермиона, копуша.       Лестница нашлась быстро — прячась за поворотом, она уводила в туннель, ничем не освещённый и довольно узкий. Гермиона, стараясь как можно тише ступать, решительно встала на ступени и двинулась на звуки органа. Её рука, служа опорой, скользила по шершавой стене, из-за спины доносились далёкие шаги отставшей Полумны, но Гермиону не волновало, что подруга не поспевает за ней — мелодия, заменившая лучик Люмоса, тянула её вперёд, заставляя шагать быстрее и задавая сердцу новый ритм.       Наконец лестница закончилась, как и туннель, в конце которого забрезжил мягкий свет свечей. Остановившись перед поворотом, Гермиона приказала себе дышать ровнее. Пальцы вцепились в край стены, а потом, оттолкнувшись от неё, она вышла на балкончик.       Увиденное потрясло её: за органом, наклоняясь то вправо, то влево в попытке дотянуться до дальних нот, сидел призрак неизвестного мужчины. Он не обратил внимания на Гермиону, хотя она охнула, не сдержав эмоций, и ей оставалось ждать, когда он закончит и ожидание это рождало всё новые вопросы. Ей вспомнились слова Полумны, которые она проигнорировала — но ведь они не могли и быть правдой, потому что произведения Шопена играли на обычных пианино или роялях, да и фугой Баха исполняемая мелодия никак не могла быть, хоть Гермиона слышала именно её. Она внимательно следила за бестелесными руками призрака, и даже не разбирающийся в игре на органе человек понял бы — не могут ноты выплывать из инструмента, когда исполнитель даже не коснулся клавиш.       Музыка в ушах Гермионы смолкла, а призрак всё никак не мог оторваться от своей игры, но вот — пальцы в последний раз мягким — почти невесомым — касанием опустились на клавиши, он повернулся к Гермионе и, улыбнувшись, произнёс:       — Приветствую вас, дамы.       Очарование музыки спало безвозвратно. Теперь Гермиона слышала своё учащённое дыхание и видела, что Полумна, неслышно вышедшая из туннеля, пристроилась на скамеечку с краю балкона. Она не собиралась начинать разговор и лишь отстранённо улыбалась, поэтому призрак обратился к Гермионе, молча стоявшей у стены, в которую вцепились её побелевшие пальцы.       — Должен сказать, вы вторые, кто решился подняться сюда, и первые, кто видит меня. Кажется, тот любопытный маггл решил, что у него галлюцинации, — тон его голоса стал виноватым. Он почесал бороду, озадаченный затянувшимся молчанием со стороны девушек. — Скажите уже что-нибудь! — не выдержал он, чуть подпрыгивая на скамье. — Вы не представляете, сколько веков я не мог ни с кем заговорить. Я же вижу, вас мучают вопросы.       — Как… — Гермиона проглотила подступивший к горлу ком, в то же время стараясь не дать волю слезам обиды на доверие мимолётной мечте. — Как такое возможно? Мы с Полумной слышали разную музыку, а вы играли третью. Что это за волшебство?       — Не могу точно объяснить, почему так получается, — прошелестел довольный призрак и скрестил руки на груди, приготовившись к долгому рассказу. — В юности я мечтал написать такую музыку, которую полюбили все люди, но потерпел поражение, и несмотря на то, что в этой церкви при жизни я не был и не мог быть, потому как её тогда ещё не построили, вернулся именно сюда, причём сразу сидя за органом. Никто не приказывал мне играть — я сам этого страстно хотел, но, увы, в первый раз ничего не услышал, как, впрочем, и во второй. Я залетал внутрь органа, чтобы проверить, не забились ли трубы и не сломались ли крепления, но не смог ничего подобного обнаружить — а клавиши-то я мог нажимать. И вот однажды пришёл сюда мужчина со своей дочкой, которая тосковала по умершей матери. Я услышал её тоску и сел играть. Мелодия не была мне знакома, я играл то, что хотел бы сам услышать, но малышка слышала иную мелодию — ту, что сделала её счастливее. Тогда-то я понял, что мне дали шанс приносить людям счастье своей музыкой, и пусть я не способен запомнить то количество написанной композиторами музыки, магия сделает это за меня. Чего я так и не смог постичь — ядро этой магии. Обитает оно в моей сущности или в органе, на котором живые не могут играть, а может виновато именно наше с ним взаимодействие, ведь я не могу знать, были ли другие призраки, которые пытались на нём играть, но одно могу сказать точно — каждый слышит дорогую его сердцу мелодию. Кроме меня, разумеется. Я вот, например, хотел бы слушать «Salut d'amour» Элгара вечно, хотя для его исполнения нужны и скрипки, и виолончель, и трубы, и многие другие инструменты, чтобы передать всю палитру чувств, но, к сожалению, могу слышать лишь то, чего хотят люди. Вы мисс, кажется, предпочли фугу ре-минор Баха, а вот ваша подруга — ноктюрн Шопена, и это доказывает, что люди разные и идеальной мелодии для всех не может существовать…       Гермиона больше не слушала призрака. Она привалилась к стене, боясь, что дрожащие колени подведут её, и она просто упадёт на пол. После слов Полумны на долю секунды ей захотелось поверить в чудо — в настоящее рождественское чудо, но всё оказалось лишь красивой иллюзией.       — Кажется, я принёс вам лишь горе, — начал сокрушаться призрак, качая головой. — Вы ожидали увидеть за органом кого-то другого? Кого-то, кто дорог вашему сердцу?       Не в силах ответить Гермиона резко кивнула. На призрака она старалась не смотреть, чтобы не видеть жалости в его взгляде.       — Хм… — протянул призрак. Он прикрыл глаза, о чём-то задумавшись. После непродолжительного молчания он снова посмотрел на Гермиону, которую теперь за плечи мягко приобнимала Полумна. Речь его стала ещё неторопливее, а глаза с большей грустью смотрели на гостий. — Знаете, мне была дарована способность существовать не только в пределах этой церкви. Всё же посетители приходят сюда не так часто, как хотелось бы, и хоть таким образом я скрашивал одиночество. Так вот. Однажды в одной захолустной церквушке я услышал прекрасное исполнение той самой фуги Баха, которая вам, милая, так по душе. Ещё как только я услышал то, как в вашем сознании звучит моя музыка, то вспомнил о том юноше — больно похожая манера исполнения. Однако в вашей больше… ммм… спокойствия и привязанности к той, что слушает, а его — полна грусти и надежды на нечто на данный момент невидимое и призрачное.       — Это не может быть он, — хрипло прошептала Гермиона. — Многие играют эту фугу. Всего лишь совпадение…       — Кто знает, — призрак поднялся над скамьёй и подплыл к девушкам, практически вплотную приблизив своё морщинистое и доброе лицо к лицу Гермионы. — А многих вы знаете органистов, которые бы играли эту фугу чуть ли не каждый день и тем более в Рождественский сочельник?       Гермиона покачала головой, но всё ещё не собиралась дарить облик новому призраку надежды.       — Гермиона, — сказала Полумна, привлекая к себе внимание, — тебе стоит пойти и проверить.       — Но, Полумна…       — Господин призрак, вы не помните, как выглядел тот юноша? Вы же часто слушали его игру?       — Довольно часто, — кивнул призрак. — Но простите, ни имени его, которое называл настоятель, обращаясь к нему, ни внешности не припомню. Я и вас-то забуду после вашего ухода. Я помню только музыку и эмоции — не больше.       — Пойдём, Полумна, — Гермиона прикрыла глаза, прощаясь с мечтой, и отошла от стены, на которую больше не хотела опираться — она хотела быть опорой самой себе. — Гарри и Джинни, наверное, заждались. И Рон должен был уже прийти. И…       — Мисс, ваше сердце болит, — прошептал призрак.       Он, забывшись, попытался схватить Гермиону за локоть, но она только вздрогнула от холода и поторопилась к выходу. Когда она почти бежала меж рядов скамей, призрак выплыл перед ней так внезапно, что она встала, как вкопанная.       — И его сердце тоже болит. Вы не слышали то, что слышал я…       — Я не собираюсь верить в очередную сказку! Хватит с меня!       И Гермиона прошла сквозь призрака, обдавшего её новой волной холода, и собиралась уже схватиться за ручку двери, как теперь её остановила Полумна.       — Гермиона, послушай его.       — Это не может быть Драко, Полумна, — вскричала в отчаянии Гермиона. — После таких взрывов не выживают! Я верила, я искала, но хватит — хватит жить иллюзиями.       И она выбежала прочь из церкви, а, трансгрессируя вовсе не на площадь Гриммо, в самую последнюю секунду услышала название улицы, которое ей вдогонку выкрикнул призрак.

***

      Она не вернулась на площадь Гриммо и через час, и через два. Единственное, что она сделала — отправила ответного патронуса, когда серебряный олень чуть не материализовался посреди оживлённой маггловской улицы. Она успела уничтожить его, хотя магглы и не могли видеть его, но сам факт того, что она будет слушать сообщение друга, когда её окружает море людей, пугал.       И это помогло ей остыть. Гермиона не могла злиться на призрака, которого удручило то, что ей стало хуже от встречи с ним, а уж тем более на Полумну, дольше всех поддерживавшую её поиски Драко, но всякой настойчивости есть предел.       Она выдохнула большое облачко пара, выталкивая из лёгких весь воздух, чтобы затем вобрать в себя побольше проясняющего сознание мороза. Сознание прояснилось, но горький осадок от встречи с призраком никуда не ушёл. Или же это был след той надежды, опутавшей Гермиону своими шёлковыми силками — она до сих пор чувствовала её цепкую хватку на запястьях. Велик соблазн поддаться минутной слабости и найти на карте ту улицу, название которой пичужкой билось в голове — и Гермиона никак не могла прогнать её.       И она бы без раздумий пошла, случись эта встреча на год или хотя бы на пару месяцев пораньше, когда она сама жаждала проверять любую зацепку, выискивая в толпе своего Драко, не взирая на то, что после того взрыва, стёршего Малфой-мэнор, действительно мало кто мог выжить. Гермионе твердили о не спасшихся домовиках, о Нарциссе, которая первой сдалась и уехала во Францию, не выдержав ещё и потери сына, а друзья, поначалу верившие её словам, помогали, пока не поняли, что всё и правда бесполезно.       Почему, когда Гермиона смогла отпустить Драко, он вернулся в её жизнь, но не так, как она мечтала?       И почему она не могла забыть название улицы, где находится та церковь?       Гермиона резко остановилась посреди улицы, и её случайно задели торопящиеся домой люди, но эти толчки только помогли. Как будто даже незнакомые магглы говорили: не надо останавливаться. Поворачивай сколько угодно, но не останавливайся, иначе упустишь своё счастье, как Гермиона упустила зелёный сигнал на переходе и теперь нетерпеливо смотрела на красного человечка. Так если Гермиона сейчас просто повернёт в другую сторону, чтобы найти ту церковь и окончательно убедиться, что и этот путь ложный, то будет ли это означать, что она не может двигаться вперёд, постоянно возвращаясь мыслями назад? Или же это будет способом отпустить прошлое — снова столкнуться с крушением надежды, чтобы забыть дорогу назад?       Гермиона перешла дорогу и поспешила в ближайший проулок, спрятанный в тени домов, чтобы трангрессировать в пригород Лондона, где по её расчётам должна была быть та церковь. Не прошло и получаса, как ей удалось найти нужную улицу, ну а среди невысоких домов даже на плохо освещённой улице заметить церковь оказалось несложно.       — Простите…       Когда Гермиона вошла внутрь, то сразу же, желая поскорее покончить с этим, твёрдым шагом направилась к священнику, который, по всей видимости, только закончил службу и собирался отправиться домой, но всё же улыбнулся и кивнул ей, предлагая продолжить незаконченную просьбу.       — Я… я понимаю, что мой вопрос может показаться вам странным, но один призр… знакомый сказал, что только у вас в Рождество играют не привычные колядки, а фугу Баха, поэтому я здесь, — Гермиона уже мысленно приготовилась увидеть снисхождение на лице священника и его извинение за неоправданные надежды, но тот удивил её:       — Вы совершенно правы. Должен сказать, что подобное происходит всего лишь второй год, но многие местные уже за помнили эту причуду нашего органиста. Дело в том, что он согласился играть у нас с одним условием — если ему позволят исполнять это произведение, когда ему пожелается. Сказал: оно помогает ему вспомнить что-то важное. Сейчас талантливого органиста довольно сложно найти, особенно того, кто согласится играть в таком захолустье, поэтому я с радостью нанял его, — священник отвернулся от Гермионы и посмотрел наверх — туда, где на балкончике разместился довольно скромный по сравнению с тем, что принадлежал призраку, орган, и откуда эхо приносило слабые шорохи. — Видимо, он ещё не ушёл. Можете с ним пообщаться и узнать, когда он сыграет эту фугу в следующий раз, а я с вашего позволения поспешу к семье.       Священник ободряюще похлопал Гермиону по плечу, а сам подхватил свой портфель и покинул церковь. И вот тут весь пыл Гермионы, который привёл её сюда куда-то испарился, словно поддерживался только ободряющими словами Полумны и улыбкой священника. С чего вообще Гермиона решила, что после трёх лет в неведении она найдёт Драко в церкви в качестве органиста — как можно поверить в такую чушь? Ведь призрак так и не сказал, как выглядел органист. Да и мало ли на свете музыкантов, исполняющих фугу Баха в точности как он?       «Я всегда верила, что Рождество — время чудес, и не важно, маггл ты или волшебник, ведь чудеса заключаются в простых вещах. Нужно только их заметить…»       Да, она говорила это когда-то давно, но какой толк в словах? Рождество — лишь ещё один квадратик в висящем на стене календаре, и никакие «Высшие силы» не способны подарить каждому человеку на земле то самое чудо.       — Мисс? С вами всё в порядке?       Гермиона замерла. Голос органиста (а это мог быть только он) казался до боли знакомым, но это только больше напугало её. Она боялась поднять взгляд и не увидеть платиновых волос, падающих на бледный лоб, кривую усмешку и серые глаз. Боялась, что минутная вера в чудо обернётся против неё и повторно разобьёт ей сердце.       — Мисс? Вам нужна помощь? Священник уже ушёл, но быть может…       Это действительно был он — немного изменившийся, с коротким ёршиком волос, румянцем радости на щеках и без мрачного отпечатка прошлого в серых глазах, но это был именно он. Гермиона столкнулась с встревоженным взглядом Драко Малфоя, который не узнал её. Он говорил что-то, однако Гермиона даже не пыталась слушать, пока его лоб не прочертила задумчивая морщина, и сам он не замолчал.       Гермиона не решилась что-либо сказать. Эхо голоса Драко закончило отражаться от стен, и церковь наполнила неестественная тишина. Пробирающая до костей тишина.       — Простите, мисс, а мы с вами раньше не встречались? — спросил он. Казалось, Драко силился что-то вспомнить, но никак не мог. — Кажется, я знаю вас…       Гермиона облизала пересохшие губы и трясущимися пальцами вцепилась в спинку стоящей рядом скамьи.       — Мы были знакомы… — она хотела солгать — сказать, что ему всего лишь померещилось, но кричащее сердце сделало всё за неё. — Когда-то давно… В другой жизни…       — Знаете, мне почему-то кажется, что мы были не простыми знакомыми, — протянул Драко. Серые глаза изучающе всматривались в лицо Гермионы, а сам он ещё хмурился, пытаясь вспомнить давнее прошлое. — Прошу, расскажите обо мне. Я почти ничего не помню о своей прошлой жизни. Только какие-то отрывки — картинки без звуков и подписей.       — У вас амнезия? А что стало причиной?       — Три года назад меня нашли в соседнем городке с раной в голове и без каких-либо документов. Двое супругов приютили меня. Сказали, что я напомнил им покойного сына, а потом… — он замолчал и нервно огляделся. — Мы не могли бы продолжить в другом месте? Ричард и Марта будут рады гостям тем более… Ох, Мерлин, — и он закрыл рот, когда понял, что сказал.       — Мерлин? — переспросила Гермиона, чьё сердце забилось с новой силой.       — Да, — Драко выглядел смущённым. — Ричард смеётся надо мной и говорит, что я слишком много про короля Артура читал. Вот и привязалось, — он поджал губы, а Гермиона едва сдерживала радостный смех. — Наверное, у вас есть с кем провести Рождество, а я вас от дел отрываю…       — Нет, — поспешно перебила его Гермиона. — Что вы! Вовсе не отвлекаете. Я с радостью послушаю вашу историю и… — она запнулась, понимая, что это опасное обещание. — И расскажу о вас. О том, каким вы были.       Драко сильнее нахмурился. В нём происходила борьба двух половинок: одна, привыкшая к обычной маггловской жизни, не хотела рушить всё из-за того, что эта девушка показалась ему знакомой, а вторая — та, что заставляла подходить к органу и заново погружаться в мир красивых, но далёких образов, — тянулась к Гермионе, как растение тянется к солнцу.       — Тогда следуйте за мной, — он протянул Гермионе руку. — Меня здесь все Томом называют, но, кажется, это и близко не моё имя.       — Вы правы, — улыбнулась Гермиона, сжимая его пальцы. — Ваше имя Драко, — он был удивлён и, видимо, снова пытался припомнить хотя бы это, но только сокрушённо пожал плечами. — А я — Гермиона. Приятно снова с вами познакомиться.