Девушка из Берлина: Вдова военного преступника

- Даже и не думай, - отрезал Генрих с интонацией, подразумевающей конец дискуссии. В конце рабочего дня, когда пришло время ехать домой, которого у нас больше не было, стало очевидным, что нам придётся искать какое-то другое место для ночлега. - Остановитесь пока у меня, конечно же. Что тут ещё обсуждать? - заявил ранее тем днём Эрнст с точно такой же безоговорочной интонацией в голосе. - Оба? - я подозревала, что Генрих не придёт в восторг от подобной идеи. - Если хочешь оставить мужа за дверью, я возражать не стану, - тут же сострил в ответ Эрнст с привычной ухмылкой на лице. - Естественно, я не оставлю его за дверью. Просто говорю, что он не поедет, и только. Я оказалась права. Генрих скрестил руки на груди и заявил, что лучше переночует у себя в кабинете. Или на нарах в одной из камер Гестапо, если уж на то пошло. Эрнст, как и я, ожидал подобной реакции, а потому по окончании рабочего дня прямиком направился в кабинет Генриха и махнул тому головой на выход. - Фридманн! Надевай пальто и пошли. - Я ценю ваше предложение, герр Обергруппенфюрер, но я предпочитаю остаться здесь. - Я тебя не спросил "не желаешь ли ты поехать с нами," я тебе велел это сделать. И если ты не подчинишься приказу вышестоящего офицера, я тебя в тюрьму отправлю. В безвременный отпуск. Генрих нахмурился ещё сильнее, явно оценивая ситуацию. - Ты ведь знаешь, я это сделаю. И глазом не моргну, - добавил Эрнст для убедительности с пресладкой улыбкой. Генрих наконец поднялся со стула и пошёл за пальто. - Не боитесь, что мне взбредёт что-нибудь в голову, и я пристрелю вас посреди ночи? - поинтересовался он у Эрнста по пути в гараж. - А ты не боишься, что мне тоже может что-нибудь взбрести? - отозвался Эрнст в той же манере. Я вздохнула. Ночь обещала быть интересной. Хоть мы и ужинали в жутко неловкой тишине, я всё же была рада, что у нас хотя бы была еда, да и крыша над головой, в то время как тысячи берлинцев остались голодными и лишёнными крова. После ужина Эрнст проводил нас в спальню для гостей на втором этаже, а сам отправился вниз, чтобы закончить бумажную работу на завтра. Но не прошло и часа, как снова раздался вой противовоздушной обороны. - Они что, издеваются? - пробормотала я, поднимая голову к потолку. Я только приняла душ и забралась в постель, надеясь наконец-то немного отдохнуть, и тут снова воздушный налёт. Генрих, читавший газету поверх покрывала, тоже издал вымученный стон. Эрнст уже кричал нам снизу, чтобы мы брали одеяло и подушки и спускались с ним в подвал. Всё ещё находясь под впечатлением от вчерашней бомбёжки, мы и не думали медлить, и всего через минуту все трое (Эрнст отпустил свою домработницу сразу после ужина), сидели в холодном подвале его дома, на одноместной типично казарменной кровати и прислушивались к звукам, доносящимся сверху. - Откуда кровать? - Генрих первым нарушил тишину. - Я её сюда принёс. - пожал плечами Эрнст. - Где ты думаешь я ночую во время налётов? - Здесь безопасно? - Мне ещё не предоставился шанс лично в этом убедиться, но мне сказали, что да. По крайней мере, винный погреб тоже тут, а это весьма скрашивает ситуацию. С этими словами Эрнст направился куда-то под лестницу на другой стороне подвала и вскоре вернулся с двумя бутылками бренди, одну из которых он протянул Генриху. - На, пей. - Благодарю вас, но я воздержусь. - Чтобы согреться, болван. Здесь же холодно ночью, как на Северном полюсе, так что не упрямься и пей, если конечно пневмонию себе к утру не хочешь заработать. Я не смогла подавить смешок; чего-чего, а уговаривать Эрнст умел. - А со мной что? - в шутку спросила я. - Если мне нельзя пить, так что же, мне замёрзнуть насмерть? - Нет, конечно. - Эрнст взял с кровати сложенное одеяло на котором сидел, и завернул меня в него поверх того, в которое я и так уже была закутана. - Так-то лучше. Ты все одеяла оставишь себе, а мы будем бренди греться. - Я могу ещё одеял принести сверху, - начал было Генрих, но австриец тут же его прервал. - Сиди уже, где сидишь. Ты что, не слышишь, что они уже начали бомбить? Извини, но мне не хочется разбираться не только с моим разваленным домом, но ещё и твоим трупом завтра с утра, попади в нас бомба. Генрих фыркнул, но возражать не стал. Эрнст был прав, в подвале действительно было жутко холодно и даже многочисленные слои одеял едва меня согревали после какого-то времени. Я и представить не могла, каково приходилось мужчинам, сидящим рядом в одних рубашках. А взрывы, похоже, заканчиваться в скором времени не собирались. Меня постепенно начало клонить в сон: должно быть вся усталость и стресс двух последних дней настигла меня, заставив мои глаза слипаться против воли. - Аннализа, - я услышала голос Эрнста сквозь сон. - Почему бы тебе не прилечь? Мы подвинемся. - Кровать слишком узкая, - сонно возразила я. - А мы пойдём сядем вон на тот сундук у стены. Фридманн? - он окликнул моего мужа. - Да, да, конечно, - отозвался тот, сразу же вставая с кровати вслед за Эрнстом. - Ложись и поспи немного. А мы будем поблизости. Я была слишком уставшей, чтобы спорить, и свернулась в клубок на узкой кровати, подоткнув под себя все одеяла. Мне казалось, что я проспала несколько часов, но когда я открыла глаза и застала Эрнста и Генриха в той же позиции, в какой они сидели, когда я засыпала, я поняла, что продремала не более пятнадцати или двадцати минут. Они по-прежнему сидели на сундуке у стены, притянув к себе ноги и обхватив их руками, чтобы хоть как-то согреться. Они похоже и не заметили, что я проснулась, и продолжали молча изучать пол перед собой. - Не прислоняйся к стенке, - тихо поговорил Эрнст, легонько толкнув Генриха плечом. - Камень из тебя всё тепло заберёт, так что ты и не заметишь. - Откуда знаете? - спросил в ответ Генрих также полушёпотом, но от стены всё же отодвинулся. - Я работал в угольной шахте много лет назад. Не самое тёплое место, а особенно зимой. - Вы? В угольной шахте? - удивление в голосе Генриха было самым неподдельным. - Признаюсь, если бы мне кто-то другой об этом сказал, я бы не поверил. Я всегда думал, что вы - потомственный юрист. - Потомственный-то я потомственный, только вот не сильно мне это помогло, когда мой отец слёг с осложнениями от полученных на войне ранений, и соответственно не мог меня больше содержать. Мне пришлось самому платить за своё образование и жильё, если я хотел получить докторскую степень. Вот так и вышло, что днём я учился в университете, а в ночную смену спускался в шахту. - Эрнст отпил ещё немного из своей бутылки. - А затем Гитлер пришёл к власти и начал говорить нам, молодому и жутко голодному послевоенному поколению, что это всё евреи были виноваты. Понимаешь? Когда тебе двадцать, ты очень легко попадаешь под чужое влияние, а особенно когда тебе безустанно твердят, что в то время как евреи разъезжают на новёхоньких машинах и едят икру ложками, мы, арийцы, день и ночь спину гнём, чтобы хоть что-то на стол поставить. И со временем ты начинаешь во всё это верить, понимаешь? Так я и оказался в рядах СС, как только первые отряды начали формироваться на территории Австрии. Я впервые встретил Гиммлера в тридцать третьем, кажется... Он наговорил мне кучу лестных вещей; что им нужны были такие молодые, образованные лидеры, как я, которые смогут помочь им обьединить наши страны, сформировать новый Рейх, объединить наши братские народы. Я уже тогда получил свою докторскую степень и помогал своим товарищам из СС, предоставляя им бесплатную юридическую помощь, когда они попадали в неприятности с правительством. У меня очень хорошо получалось, и Гиммлер вскоре назначил меня командиром одной из дивизий. Он сказал, что моей главной целью было работать с целью достижения объединения Австрии и Германии, чтобы тогда мы, арийцы, могли взять назад то, что у нас наворовали евреи. Тогда это всё звучало весьма привлекательно. Эрнст горько покачал головой и снова сделал несколько глотков бренди. - Они ничего у нас не воровали, - тихо возразил Генрих. - Это были их деньги, заработанные честным трудом. - Да, конечно, теперь-то я это понимаю. Теперь, я думаю, многие это понимают. Но тогда мы все были очень голодными и очень обозлёнными, и вот что из всего этого вышло. Они научили нас ненавидеть целую нацию, представляешь? А самое смешное, что большинство из нас евреев только по картинкам из "Штурмовика" и знали. - А теперь у вас будет ребёнок с еврейкой. Я никогда не ожидала такой прямолинейности от своего мужа, но должно быть алкоголь стирал многие границы. Они решили наконец-то поговорить по душам о том, о чём никогда и не обмолвились бы ни при каких других обстоятельствах. - Это у тебя будет с ней ребёнок. Ты же на ней женат. Мне повезёт, если она ему хотя бы имя моё однажды упомянет. Генрих помолчал какое-то время, а затем медленно проговорил: - Знаете, она вас очень сильно любит. - Не так сильно, как тебя. Иначе бы давно уже ушла от тебя. - Но вы ведь никогда её об этом не просили? По-настоящему, я имею в виду. Эрнст долго кусал ноготь и хмурился. - Нет, и никогда не попрошу, - наконец ответил он. - Я и так знаю, что она скажет "нет." - А что, если вы ошибаетесь? - Ты что, от жены вдруг решил избавиться? - Эрнст попытался пошутить. Генрих обязал его вежливой улыбкой. - Нет. Просто хочу, чтобы она была счастлива. А я знаю, что без вас она счастлива не будет. - Ты - хороший человек, Фридманн. Как мне не хочется этого признавать. Эрнст протянул ему руку, и Генрих пожал её после секундного раздумья. - Спасибо... Герр Обергруппенфюрер. - Я думаю, что наша маленькая "семейная ситуация" отменяет подобные формальности, ты не согласен? - Эрнст ухмыльнулся. - Зови меня просто Эрнст. - Хорошо. Эрнст. - Генрих тоже криво ухмыльнулся, и оба слегка чокнулись горлышками своих бутылок, прежде чем сделать очередной глоток. - Я правда очень сожалею. Обо всём, - мягко начал австриец. - Не стоило мне это начинать с твоей женой. - Это не только твоя вина. - Очень даже моя, и только моя. Она всегда была тебе верна. Это я продолжал настойчиво её добиваться, хоть она и отталкивала меня каждый раз. Это я её во всё это втянул. Это только моя вина, и мне правда искренне жаль. - Правда? - Жаль того, что я сделал с вашим браком, да. - Но не жаль, что вы с ней начали роман? - Нет. Она лучшее и худшее, что случилось со мной в этой жизни. Мне не секунды не жаль, что она в ней оказалась. - Что ты имеешь в виду? - Я ведь никогда никого не любил. Никого. У меня должно быть сотни женщин были, двое или трое одновременно; знаешь, как про таких, как я, говорят - в каждом городе по невесте. И мне до них не было откровенно никакого дела; они были одной из радостей жизни и только, как хорошая выпивка, красивые машины, деньги... Все эти вещи бездушны, они есть и ты вроде получаешь удовольствие от обладания ими, но ведь любви ты к ним не испытываешь, понимаешь, о чём я? Нет, всех тех женщин я не любил, только любил обладать ими и выбрасывать, когда надоедят. Иногда я даже их имён не помнил... - А твоя жена? - А что моя жена? Пришло время жениться и заводить детей, а она как раз была членом партии, у нас были схожие взгляды... Вот я и женился на ней. - Да разве это причина жениться? - Генрих тихо рассмеялся. - Женятся, потому что любят друг друга, а не потому, что состоят в одной партии. - Да не говори, умник! И где же ты был десять лет назад? Они оба тихо рассмеялись и замолчали ненадолго. - А что случилось, когда ты встретил Аннализу? - Что случилось? Ничего не случилось. Я подумал, что она была очень хорошенькая, подумал, что надо бы вернуться в Берлин и попробовать разыскать её однажды... Вот уж не думал, что она сама меня найдёт в гестаповской допросной камере. Громкий взрыв заставил Эрнста покоситься на потолок с опаской. - Она сказала, что ты был очень добр с ней на допросе. - Похоже, Генрих хотел дослушать всю историю до конца. - Наверное был, я не знаю. Когда я только вошёл в камеру, я подумал "вот так удача!" А затем она взглянула на меня своими большими глазами, полными страха и... Не могу даже объяснить, у меня будто перевернулось всё внутри. Я знал только, что никогда больше не хотел, чтобы она вот так в ужасе на меня смотрела. Она ведь была такой маленькой, хрупкой девушкой, дрожала, как осиновый лист... Я впервые в жизни растерялся, не знал, что и делать. Я дал ей свой китель, чтобы она хоть немного согрелась, и тут она посмотрела на меня совсем по-другому, с надеждой, как смотрят на кого-то очень могущественного, кто может помочь и защитить. Этот её второй взгляд мне понравился куда больше. Вот я и решил ей помочь. - Спасибо, - мягко сказал Генрих. - Да... Не знал я, во что себя втягиваю. - Эрнст снова отпил из бутылки. - После того раза мне пришлось постоянно играть роль "хорошего парня," каким она почему-то начала меня считать, только чтобы скрыть от неё тот факт, что в жизни я был никем иным, как самым обычным подонком. А мне нравилось, что она так хорошо обо мне думала. Она очень отличалась от тех других женщин; она постоянно пыталась сделать из меня достойного человека, хоть я и до сих пор не понимаю, почему. - Такой уж она человек, Аннализа. Только хорошее видит в людях. - Во мне ничего хорошего давно не осталось. - Ты слишком строго себя судишь. Она никогда не полюбила бы кого-то с тёмной душой. А ты... Ты не плохой человек. Ты просто... - Генрих вздохнул и покачал головой с улыбкой. - Ты просто слишком много пьёшь и спишь с чужими жёнами. Если бы не это, ты бы мне даже нравился. - Ну спасибо, - усмехнулся Эрнст. - Я ведь не думал сперва, что у тебя к ней какие-то серьёзные чувства. - Да я и сам не думал. Женщины всегда сами мне на шею бросались. - Он рассмеялся. - Я брал их на свидание, а они уже по дороге домой ко мне сами приставать начинали. Ну я и привык. Ни одна мне ни разу не отказала; я это не к тому говорю, чтобы похвастаться, а к тому, что твоя жена была первой, кто взяла и вежливо указала мне на дверь. Затем второй раз, и третий. Она во мне охотника разбудила, вот что произошло. Для меня стало какой-то навязчивой идеей сделать её своей. Поверь уж, я ещё ни с одной девушкой не был таким очаровательным, как с ней. Я знал, что нравлюсь ей, видел, но только она и тут сдаваться не собиралась. Я ненавидел её за то, что она навсегда поселилась у меня в мозгу; я думать больше ни о чём и ни о ком не мог... Я стал по-настоящему одержим ею. Я никогда в жизни ни одну женщину так не мечтал добиться. Это было ужасно подло, конечно, с моей стороны, но я решил во что бы то ни стало сделать её своей. Ты же знаешь, как мы, мужчины, думаем: переспишь с девчонкой и перестанешь о ней думать уже на следующее утро. Только вот с ней и это не прошло; с ней... с ней всё стало ещё хуже. После неё я больше вообще на других женщин смотреть не мог. Она делала меня сильнее всех на свете, и забирала у меня всё до последнего в то же время. У меня появилась чуть ли не физическая от неё зависимость, когда день вдали от неё превращался в пытку, а когда она была рядом, я клянусь, я чувствовал, что могу летать. Знаешь, раньше я думал, что мне жутко повезло, что я никого не любил, а соотвественно и не страдал. А вот теперь я думаю, что повезло мне встретить её, единственную, кто смог заставить меня чувствовать, по-настоящему чувствовать впервые за всю мою жизнь. Господь наказал меня за всех тех женщин, кого я заставил страдать, потому что та, кого я наконец-то полюбил, никогда не будет моей. Я думал, если она забеременеет от меня, то уж тогда точно уйдёт от тебя. Или ты её оставишь. Мне не стоило этого делать. Надо было догадаться. Прости, Генрих. Прости за всё. - Не нужно. Я не держу зла. Генрих вдруг отставил в сторону свою бутылку и освободившейся рукой обнял Эрнста за плечи. - Я сказал, что ты хороший человек, но это не значит, что ты мне нравишься в каком-то другом смысле, Фридманн. - Не льсти себе, ты мне тем более не нравишься. - Генрих рассмеялся, ну руки не убрал. - Просто здесь холодно, как в морозильной камере, и тебя уже всего трясёт. Если хотим пережить сегодняшнюю ночь, придётся держаться как можно ближе друг к другу. Тебе разве на учениях про тепло товарищеской спины не объясняли? Мы вот например в походах только так и спали, когда в открытом поле по осени приходилось ночевать, спиной к спине, только так и грелись. - Предлагаешь так и лечь? - А ты предлагаешь всю ночь так просидеть? Я вот например уже ни ног, ни спины не чувствую. - Я тоже. Ну ладно, давай ляжем. Только смотри, проболтаешься кому-нибудь в РСХА - я тебе лично пулю промеж глаз пущу! - Не волнуйся, ты не относишься к категории людей, о которых я хвалился бы, затащи я их в койку. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не расхохотаться, пока они с сопением и взаимными подначками пытались устроиться поудобнее на слишком маленьком для двух очень больших мужчин сундуке. Наконец они пожелали друг другу доброй ночи и меньше чем через минуту начали дружно похрапывать; похоже, бренди и долгий откровенный разговор их всё-таки сморил. Я наблюдала за спящими мужчинами из-под вороха своих одеял, когда вдруг почувствовала что-то совершенно непередаваемое, чего никогда раньше в жизни не испытывала; кто-то мягко коснулся меня изнутри, так осторожно и едва ощутимо, что я замерла на секунду, совершенно заворожённая новыми ощущениями. Мой малыш впервые зашевелился, догадалась я, и прижала обе ладони к животу. Урсула была права, когда говорила, что это было самым восхитительным чувством на свете, которое мне когда-либо доведётся испытать. - Мой малыш, - прошептала я и осторожно обняла свой живот обеими руками. Никогда раньше я не испытывала такой всепоглощающей и безграничной любви, такого чистейшего восторга, излучаемого каждой клеточкой моего тела оттуда, где крохотная ручка только что коснулась моей руки, и вся война вместе со всей артиллерией и взрывами над моей головой потеряла всякое значение.