Девушка из Берлина: Вдова военного преступника

Берлин, 24 мая 1945 Берлин был избитым, изголодавшимся и до безразличия измождённым событиями последних нескольких недель. Я несла малыша Эрни на руках, выискивая тропки между исковерканными останками баррикад, обваленными частями зданий и пустыми гильзами, по-прежнему устилающими землю. Несколько дней назад я начала следовать совету военного врача и брать своего новорожденного сына на прогулки, потому как доктор утверждал, что свежий воздух пойдёт нам обоим на пользу. Генрих сопровождал нас, когда не был занят работой с другими агентами ОСС, где он помогал своим американским коллегам сортировать уцелевшие файлы сотрудников РСХА. Личные дела тех, кто находился в их списке разыскиваемых военных преступников, будут позже переданы в руки представителей международного военного трибунала, который будет судить их вместе с их лидерами. Мысли мои невольно снова обратились к Эрнсту, которого переправили в лондонскую тюрьму, как мне сообщил агент Фостер, и я только сильнее прижала сына к груди, мысленно произнося за него очередную молитву. Какая-то необъяснимая сила влекла меня всё дальше и дальше от нашего временного жилища, обратно к бывшему зданию РСХА, месту, где я была счастлива просто слышать голос Эрнста сквозь полуприкрытые двери его кабинета, когда он разговаривал с кем-то по телефону; прятать заливавший щёки румянец от Рейхсфюрера, наливая им обоим кофе...занятый разложенными перед ним бумагами, Гиммлер и не замечал, как Эрнст незаметно опускал руку под стол и медленно вёл пальцами под моей юбкой вдоль моей ноги, всё выше и выше, пока я едва не проливала кофе на что-то сверхсекретное... Он всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы только заманить меня к себе в кабинет и украсть несколько коротких поцелуев между встречами в его плотно забитом расписании; зажать меня между столом и своим телом и наговорить таких вещей, прежде чем снова нехотя отпустить меня на моё рабочее место, что я проводила остаток дня на краешке стула в ожидании того, чтобы часы поскорее пробили пять, и мы могли уехать оттуда и напрочь забыть про существование всего остального мира в объятиях друг друга, хотя бы на несколько коротких часов. Я больше не видела руин разрушенного города перед собой. В моём воспалённом сознании, отказывающемся мириться с мрачной реальностью, я видела старый, элегантный Берлин, по которому мы с Эрнстом любили прогуливаться вместе, и где он кивал встречающимся нам на пути офицерам с нескрываемым удовольствием от того, что я держала его под руку. Ему всегда было откровенно наплевать на общественное мнение, и он брал меня с собой при любой представившейся возможности, совершенно игнорируя осуждающие шепотки и гневные взгляды жён его товарищей. Однажды я случайно стала свидетельницей одной из таких разгорячённых дискуссий на наш с ним счёт между двумя особенно возмущёнными фрау, которые и представления не имели, что предмет их обсуждения находится в одной с ними в одной дамской комнате, только скрытая за дверью кабинки. - Ты только посмотри на него! Разгуливает себе с ней в открытую, будто она его законная жена! Как это безвкусно, привести свою любовницу в оперу! - Да они ещё и трогают друг друга самым неприличным образом, ты видела? Мой муж себе никогда бы не позволил на людях так меня за талию хватать! - Это ещё что! Когда погасили свет, он ещё и взял её руку и положил себе на колени, ты представляешь?! Они воображают себе, что раз темно, то можно делать всё, что душе заблагорассудится! Я такого кошмарного поведения ещё не видела! - Чего ты ожидала? Они, австрийцы, нам, немцам, не ровня. У них ни класса, ни воспитания нашего нет. - Она не австрийка. - Правильно, просто обычная потаскуха. Кто ещё мог бы с таким бесстыдством завести интрижку прямо под носом у мужа? Когда я заняла наконец своё место в зале рядом с Эрнстом и, всё ещё смеясь, пересказала ему услышанное, он только беспечно пожал плечами, притянул меня к себе и в открытую поцеловал в губы, таким прямолинейным образом показывая всем вокруг, как он "ценил" их мнение на наш счёт. Я до боли стиснула зубы, изо всех сил пытаясь отогнать ужасающие мысли о том, что я возможно никогда больше его не увижу. Я всё больше ускоряла шаг, стараясь сконцентрироваться на дороге под ногами и звуке собственных шагов, только бы не слышать голос Ингрид, повторяющий у меня в голове: "У вас двоих нет будущего. У него нет будущего..." - Очень даже есть, - в слух проговорила я и тут же принялась укачивать малыша Эрни, которого я так неосторожно разбудила собственным голосом. - Ну конечно же, есть, правда ведь, мой ангелочек? Конечно, есть. Они все просто так говорят... Вот подожди, как поймают они этого плохого герра Гиммлера и герра Мюллера, так сразу отпустят твоего папу. Он так обрадуется, когда увидит твоё хорошенькое личико! Я только сейчас поняла, что стояла прямо перед бывшим зданием РСХА, или вернее тем, что от него осталось. Фасад и часть левого крыла ещё стояли, но как только я завернула за угол, к заднему входу, там, где раньше располагался парк для сотрудников, всё, что я увидела, было только куча камней, кирпича, искорёженного металла и кем-то наспех покинутая машина, полностью выгоревшая скорее всего после атаки советской артиллерии. Не знаю, нарочно ли союзники почти полностью сровняли здание с землёй или же оно по чистой случайности оказалось у них на пути, но как бы то ни было, от моего прежнего места работы остался один полуразрушенный каркас. "Зачем я вообще сюда пришла? Всё же уже давно кончено..." Должно быть я просто следовала своему внутреннему голосу, истерзанному, умоляющему вернуть хоть какую-то частичку теперь уже ушедшего, но не забытого счастливого прошлого. "Пойдём попробуем найти его кабинет; может, удастся найти хоть что-то, чего русские не забрали себе, хотя бы простую деревянную щепку от его стола, клочок портьеры, до которой докасалась его рука, хоть что-то сохранить на память о нём, увезти с собой в Нью-Йорк, потому что одному богу известно, встретимся ли мы ещё..." Но от здания едва ли что осталось, и вместе с ним погибла и та моя крохотная надежда. Мне ничего больше не оставалось, как идти назад. К счастью, совсем рядом располагался общественный парк, где мы с Эрнстом частенько делили ланч. Парк был почти не тронут проходящими всего через улицу от него боями, и я с облегчением направилась к скамье, только сейчас осознав, как же сильно я на самом деле устала. Я подобрала кем-то оставленную американскую газету (да и не было у нас, по правде говоря, больше своих, немецких, и "Звёзды и Полосы" с недавнего времени стали нашим единственным источником информации), и стряхнула ей пыль со скамьи прежде чем сесть. Я уже рук не чувствовала от того, что так долго несла Эрни, и рада была хотя бы такому небольшому перерыву, уложив спящего ребёнка себе на колени. Он так мирно посапывал, мой маленький ангелочек, что я решила его не тревожить и отвлечь себя от своих невесёлых мыслей чтением газеты. Она была на удивление свежей, датированной сегодняшним днём, двадцать четвёртым мая, только заложенной почему-то на середине. Я отлистала страницы к самому началу и тут же замерла с рукой у рта, не в силах поверить своим глазам, когда увидела заголовок: "Лидер нацистского Гестапо Гиммлер кончает жизнь самоубийством." - Быть не может... - прошептала я, следуя вмиг заледеневшими пальцами за чёрным шрифтом, описывающим последние часы жизни бывшего Рейхсфюрера. Похоже было, что Гиммлер попытался избежать преследования, переодевшись в обычную вермахтовскую форму, сбрив свои знаменитые усики и закрыв один глаз повязкой. Он и его высокопоставленные коллеги, все замаскировавшиеся под обычных солдат, присоединились к строю военнопленных из Вермахта; однако, их абсолютно новые паспорта сразу же выдали их на первом же пропускном пункте. Как только он понял, что его опознают в самом скорейшем времени, бывший Рейхсфюрер снял повязку с лица, надел свои знаменитые круглые очки и объявил задержавшим его союзникам, что да, это действительно был он, Генрих Гиммлер, и что он желал говорить с генералом Монтгомери. Военные полицейские, уже слишком хорошо знакомые со "славной" немецкой "традицией" травиться цианидом при первой же опасности, решили сразу же проверить одежду Гиммлера, чтобы избежать подобной возможности. Рейхсфюрер запаниковал и раскусил капсулу с цианидом, спрятанную у него в зубе. Все попытки спасти его жизнь оказались, естественно, совершенно безрезультатными. Я откинулась на спинку скамьи, уставившись в пространство перед собой невидящим взглядом. Гиммлер, человек, стоящий за программой уничтожения, за Einsatzgruppen, за преступлениями Гестапо, за всеми тёмными делишками РСХА, был мёртв. А это означало только одно: что вся его ответственность падала теперь смертельным грузом прямиком на плечи Эрнста. Я судорожно потянулась рукой к горлу, будто воздуха вокруг вдруг стало недостаточно для дыхания. Все мои надежды на то, что после поимки Гиммлера Эрнста будут судить как обычного его подчинённого, были теперь так же мертвы, как и сам Рейхсфюрер. - Простите, вы кого-то ждёте? Я медленно подняла глаза на американского солдата, терпеливо ожидающего моего ответа с улыбкой на лице. "Они всегда улыбаются, американцы. Такая беззаботная нация... Чего он от меня хочет? Ах да, спрашивал, не жду ли я кого..." - Нет, - я заставила себя улыбнуться ему в ответ и отодвинула газету, чтобы он мог сесть рядом со мной. - Нет, никого. Он поблагодарил меня и с интересом глянул на "Звёзды и Полосы." - Вы позволите? - Да, конечно. - Я протянула ему уже не нужную газету. - Гиммлер мёртв! Ну ничего себе! - американец шевелил губами, сосредоточенно читая статью, а затем вдруг снова оторвался от газеты и поднял на меня взгляд. - Вы точно никого не ждёте? Я не хочу, чтобы ваш муж на меня рассердился, что сижу тут с вами. Вы мне скажите, если я мешаю, я уйду. - Нет, правда, я никого не жду. Сидите, сколько душа пожелает. - Вы не волнуйтесь, я всё равно через пять минут ухожу. У меня обеденный перерыв заканчивается в двенадцать тридцать. Просто захотелось подышать свежим воздухом. Наш временный офис такой душный! Что-то в его словах зацепило какую-то невидимую нить в памяти, что-то, что очень было важно вспомнить, что-то до боли знакомое, но такое неуловимое... Пока я снова не взглянула на газету. Двадцать четвёртое мая. И тут воспоминания нахлынули на меня: тот же самый парк, такой же чудесный полдень, та же скамья, только год назад, и вместо американского солдата Эрнст сидел рядом со мной. У него в руках тоже была газета, когда он произносил шутливо-торжественным тоном: - Аннализа Фридманн, я приглашаю тебя на свидание, двадцать четвёртого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, прямо здесь на этой самой скамейке, и даже если твои союзники сровняют этот парк с землёй, я всё равно буду ждать тебя на этом самом месте с цветами в руках. Я резко втянула воздух, уже чувствуя, как обжигающие слёзы подступают к глазам, и закрыла рот дрожащей рукой, но всё же не выдержала и разрыдалась в ту же секунду. - Что случилось? - перепуганный солдат сжимал и разжимал газету в руках, не зная, что делать. - Вы в порядке? Что случилось? Это я что-то не то сказал? Я сейчас же уйду, только не плачьте... - Да нет же, вы тут не причём, - я едва могла говорить из-за душащих меня слёз и криков Эрни, которого я снова так неосмотрительно разбудила. - Вы были правы, я действительно кого-то здесь ждала... Только вот он не прийдёт... Он никогда больше не прийдёт.