Девушка из Берлина: Вдова военного преступника

Глава 16 Май 1947 - Эрни, солнышко, постой-ка вот тут, на скамейке, пока я покормлю твоего брата с сестрёнкой. Мальчик послушно залез на скамью, хоть и с видимой неохотой. Он был крайне подвижным ребёнком с неисчерпаемым запасом энергии, но в такие моменты, когда я не могла присматривать за ним, я обычно усаживала его на определённое место, чтобы знать, что он будет всего в паре шагов от меня, пока я занята с детьми. Сегодня ему исполнилось два года, и дома его уже ждал самый красивый торт, какой мне только удалось найти в каталоге кондитера. В конце концов, я была обязана моему сыну своей жизнью. Именно он медленно, но верно вытягивал меня из депрессии лучше, чем любой психиатр смог бы. Даже когда я лежала в постели без всякого желания пошевелить и пальцем, Эрни залезал ко мне на кровать без дальнейших раздумий, совал мне в руки свою любимую книжку и заставлял меня читать ему на разные голоса, как он это любил. Ну и как мне было ему отказать, когда он смотрел на меня вопросительно своими большими карими глазёнками, прямо как у его отца? Именно он вытащил меня на улицу в первую ночь Хануки и упросил налепить ему снежков. А когда Генрих предложил слепить из этих снежков снеговика, Эрни тянул меня за собой, крепко держа мою руку, пока мы не нашли подходящие ветки для рук снеговика, и камни для его глаз. Когда дни перетекали в ночи, а ночи в такие же наполненные беспроглядной тоской дни, именно он упорно отказывался оставить меня в покое, в отличие от самых близких членов моей семьи, которые ходили вокруг на цыпочках и боялись со мной лишний раз заговорить. Моя мать и вовсе начала беспокоиться за моё психическое состояние, когда однажды, накануне Нового года, она застала меня в ванной с сыном на коленях. С сосредоточенным видом я снова и снова проводила расчёской по волосам ребёнка, зачесывая их на одну сторону бриллиантином Генриха, так, как Эрнст их всегда носил. - Родная, что ты делаешь? - тихо спросила она, нервно крутя полотенце в руках. Я продолжала расчёсывать сына не мигая и не обращая на неё никакого внимания. - Зачем ты так его причесала? Хмурясь, я наконец перевела на неё глаза, с кругами почти такого же чёрного цвета, что и одежда, которую я носила, и с силой захлопнула дверь. Эрни тогда даже не пошевелился; он позволял мне делать с ним всё, что угодно, без малейших возражений или вопросов. Всё, чего он хотел, так это быть рядом с мамой, а чего эта ненормальная мама с ним делала, его уже не интересовало. А затем родились близнецы, и у меня стало слишком много забот, чтобы нянчить свою депрессию. Конечно же боль никуда не делась, и я чуть ли не физически ощущала отсутствие самого дорогого в мире человека, без которого и сам этот мир, казалось, навсегда потерял свои краски. Но я должна была растить его сына, да и совесть больше не позволяла мне игнорировать мужа и новорожденных малышей; вот я сняла наконец траур и оделась в новое желтое платье, купленное Генрихом по случаю где-то на Пятой Авеню. А сегодня я даже впервые завила волосы и подкрасила глаза и губы. Мои почти двухмесячные близнецы, если их, конечно, можно было так назвать, потому как выглядели они как кто угодно, только не брат с сестрой, с удовольствием причмокивали из двух бутылочек, которые я всегда брала с собой на прогулки, чтобы одновременно их кормить. Я невольно улыбнулась, разглядывая их крохотные лица и вспоминая, как я шутила с Урсулой, что я была единственной матерью в Нью-Йорке, чьи трое детей были совершенно непохожи друг на друга. Эрни, мой старший сын, был вылитой копией своего отца; Генрих, мой младший сын, также названный в честь отца, явно в него и пошёл; а вот Герти, Гертруда, наша единственная дочь, унаследовала мои голубые глаза и светлые волосы. Эрни обожал свою новую роль старшего брата и не отходил ни на шаг от двух "живых кукол," как только мы принесли их из больницы. Он, правда, был немного разочарован, что они пока не умели ползать и играть с ним, но он развлекал себя тем, что корчил малышам смешные рожицы и заразительно хохотал над их реакцией. Когда у моих малышей наконец начали слипаться глаза, я убрала бутылочки, поправила их одеялко и повернулась к скамье, на которой оставила Эрни. Он стоял ко мне спиной и смотрел в противоположную от меня сторону. Я попыталась проследить за его взглядом, но не увидела ничего, кроме пустых тропинок и кустарника. - Эрни! - окликнула я его. Улыбаясь от уха до уха, мальчик повернулся ко мне, сжимая плюшевого медвежонка у груди. Такой игрушки у него никогда не было, да и скамья, когда я сажала его туда, была пуста, это я помнила точно. - Откуда ты это взял? - Папа дал мне. - Мой сын хитро ухмыльнулся и погладил голову медведя. - Daddy gave you? - переспросила я, имея в виду Генриха и удивляясь, почему он вдруг назвал его Papa. - Nein! Papa, - Эрни ответил на немецком, тряся головой. - Papa gave me, not daddy. На мой день рождения. - Папа подарил? - снова переспросила я. - Ja! Papa. Мне не хотелось расстраивать сына, который скорее всего нашёл чью-то игрушку под скамейкой и вообразил, что это был подарок его покойного отца, дальнейшими расспросами, а потому просто чмокнула его в макушку и улыбнулась. - Ну что ж, это очень мило с его стороны, подарить тебе такого замечательного мишку. Можно мне посмотреть на него поближе? Эрни протянул мне медведя, и я заметила, что игрушка была абсолютно новой. - Какой хороший мишка! Папа очень тебя любит, если он нашёл такого хорошего мишку тебе в подарок, ja? - Ja! - Эрни взял плюшевого мишку у меня из рук и снова прижал его к груди. Когда мы вернулись с прогулки, Генрих встретил нас на пороге, чтобы помочь с коляской. Он тоже сразу же заметил найденную Эрни игрушку. - Похоже, кто-то принёс нового друга из парка? - Мой муж с любовью взъерошил волосы сына, кивая на медведя. - Да. Папа дал мне на мой день рождения, - Эрни повторил то же самое, что и заявил мне в парке всего десять минут назад. - Не обращай внимания, - быстро шепнула я Генриху на ухо, заметив его удивлённый вид, прежде чем он начал бы задавать вопросы, которые могли расстроить мальчика. - У детей такая буйная фантазия; он нашёл его где-то под скамьёй и вообразил, что это папа послал ему с неба. Генрих кивнул с заговорщической улыбкой, и снова повернулся к сыну. - Надо же, какого он тебе подарил замечательного мишку! Как же мы его назовём? - Я ещё не знаю. - Не знаешь? Но ему нужно имя. Пойдём подумаем над этим, пока мама уложит твоих братика с сестрёнкой? Отец с сыном направились в гостиную, а я смотрела им вслед, в очередной раз с облегчением думая, что рождение его собственных, биологических детей ни капли не уменьшило любви Генриха к Эрни. Их связь, пожалуй, даже ещё более окрепла теперь, когда Эрни подрос и начал имитировать всё, что делал его отец, начиная с бритья (эта процедура всегда особенно завораживала Эрни, который каждое утро забирался на крышку унитаза и повторял движения отца с невидимой бритвой у лица), и заканчивая "работой" за одним столом - Генрих над своими бумагами для ОСС, а Эрни над очередным рисунком. Вид у мальчика при этом всегда был такой серьёзный, будто это он занимался делами разведки, а не Генрих. В такие моменты я всегда возносила безмолвную молитву богу, что хоть он у меня оставался.