вены / трубы

Иногда ему действительно очень сильно хочется стереть с губ Ёнхо эту широкую светлую улыбку; хочется треснуть по этой довольной физиономии своей ладонью, оставляя на коже щеки покраснение и ощущение нанесённого ожога; хочется тысячу раз попросить прекратить уже строить из себя железного человека (Джонни — не Тони Старк, он на такое просто не способен) и хочется, наконец-то, сломать чужую скорлупу якобы вечной жизнерадостности, потому что каждый имеет право на слабость и дать волю своим чувствам несдержанным порывом. Вот только Ёнхо по-прежнему упрямится и делает вид, что всё у него хорошо, что он сильный, что он обязательно со всеми возникающими на своём жизненном пути трудностями, так или иначе, справится — иного для него не дано. Тэн в него, конечно же, верит, за ним наблюдает и старается не приносить старшему ещё больших хлопот, но, тем не менее, когда объявляют состав очередного юнита, — энсити сто двадцать семь, — он больно сжимает свои губы, зажмуривается, чтобы не позволить ни одной солёной влаги выступить из глаз, и судорожно трясёт кулаками, прижатыми к его бёдрам с обеих сторон, потому что Джон Со вместо того, чтобы, наконец, выпустить всю обиду на чёртову несправедливость этого мира наружу, поздравляет Юту, Хэчана и Винвина, хлопая тех по плечу и даже срываясь на нелепые шутки. — Джонни, какой же ты дурак, — выпаливает Читтапон неожиданно, несомненно, для всех присутствующих в репетиционном зале, поднимает свои глаза, взгляд которых мутнеет из-за накапливающихся слёзных желез, и просто торопливо уходит прочь из этого помещения — как оказывается, в самую ближайшую уборную. Потому что ему становится не только стыдно за свои слова, но и всего-навсего обидно, неприятно и — чёрт возьми! — больно. Больно за этого самого дурака, который, по его мнению, больше всех заслуживает долгожданный дебют. Вообще, конечно, Тэн понимает, что в чём-то старший не дотягивает до того уровня, что требует SM: Джонни, в принципе, не выделяется среди остальных никаким особым талантом и, в итоге, оказывается более чем заурядным и, по сути, бесполезным участником проекта «эсэм-рукис»; но. Так просто неправильно, несправедливо и в целом нельзя. Ёнхо — неотъемлемая часть их семьи, и без него просто, и правда, вообще невозможно. В частности, для самого ничего неспособного с этим поделать тайца, которому просто хочется старшего безгранично сильно порадовать. Так, чтобы на чужих губах больше не висела эта натянутая улыбка, чтобы она была искренней и подаренной прежде всего Читтапону; а ещё так, чтобы все хорошие и тёплые чувства были для него только настоящими, а не фантомной фальшивкой. Вот только почему-то всё идёт наперекор абсолютно всем тэновым желаниям. Наверное, на самом деле танцор вообще — отчасти эгоистичная скотина; так как требует он от старшего, быть может, слишком многое и позволяет себе самую ужасную вещь — Джонни при каждом удобном случае жалеть. И пусть, по сути, Тэн ничего плохого в такие моменты против своего одногруппника всё же не имеет, однако по чужой гордости нечто подобное, несомненно, бьёт довольно болезненно. Поэтому, наверное, хуже всего действительно та стадия общения, когда ты начинаешь от человека чего-то неосознанно ожидать и, в конце концов, этого так и не получая, чертовски расстраиваешься. До безобразия глупо, но, тем не менее, опять же, ужасно обидно. И ведь Джонни-то, по сути, вообще ни в чём не виноват; по сути, он в читтапоновой жизни, безусловно, — самое лучшее. — П-прости меня, — неуверенно выпаливает Тэн, внезапно сталкиваясь со старшим в своей комнате, и почему-то совершенно не задумывается о том, почему тот оказывается здесь. — У тебя же на всё безлимитное прощение, разве не помнишь? — с улыбкой замечает Со, садится на читтапонову постель, разглаживая на простыне своей широкой ладонью ненужные складки, и хлопает пару раз по краю матраца, подзывая младшего к себе. Таец, конечно, нерешительно всё же подходит, но не садится, а встаёт прямо перед Ёнхо, утыкается своим взглядом в его плечо и мнёт неуверенно губы, не решаясь в этот момент тревожно спросить, всё ли действительно хорошо. Не больно ли ему? А можно ли как-то помочь? Чувство собственной беспомощности давит на грудь и перекрывает абсолютно весь воздух. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты снова попробовал пересоленную яичницу Марка, — пытается (довольно неудачно) пошутить Ёнхо и тяжело выдыхает, не замечая на чужом лице смену хмурого выражения. — Эй, малыш, прекрати уже витать в облаках, — он тянет младшего к себе за бёдра, утыкается своим лбом в чужой напряжённый живот и прикрывает глаза, когда тэновы ладони аккуратно укладываются на его макушку, а пальцы, оглаживая приятно кожу головы, начинают вплетаться в мягкие пряди. — Упрямый баран, — недовольно мямлит Читтапон себе под нос и, тем не менее, всё же расплывается в лёгкой улыбке, потому что рядом со старшим иначе не получается никак: вокруг рёбер постепенно вьются цветы, пышные и самого редкого сорта, а бабочки из живота рвутся наружу через тысячу «я люблю тебя». Люблю-люблю-люблю тебя, Джонни. — Знаешь, когда больно, это даже, по сути, не страшно, — проговаривает несколько отстранёно старший и всё же поднимает свою голову, откидывая её тут же немного назад. В этот момент он прижимает тайца к себе ещё несколько ближе, ладонями скользит выше по его бокам и задирает частично футболку, обнажая тем самым тэнову тонкую талию. — Поболит и пройдёт ведь, не так ли? — скорее утверждает, чем спрашивает Ёнхо и всё же тянет Тэна окончательно на себя, аккуратно и, тем не менее, крайне настойчиво, так, что младший практически сразу же теряет своё равновесие, наваливается на парня всем весом, ладонями цепляясь за его широкие напряжённые плечи, и устраивается поверх массивных бёдер, на коленях Джон Со. — Слушай, а ты мне эту же муть станешь впаривать, когда всё же решишься… трахнуть меня? — интересуется с самодовольной улыбкой Читтапон, оглаживает чужую грудь своей ладонью, медленно и несколько игриво, будто вовсе дразнит, забираясь пальцами под майку, и приближается к лицу Джонни своим. — И кто тебя только этим словам научил, — недоумевает Ёнхо, усмехается младшему в ответ и всё же врезается несдержанно своими губами в читтапоновы, разделяя своим языком сплошную линию на две и проникая им практически сразу же внутрь. В этот момент он сминает пальцами ткань чужой футболки, прижимает Тэна вплотную к себе и внезапно наиболее остро ощущает всё то, что к этому человеку испытывает: привязанность, потребность, одержимость и необъятную любовь. Вообще, Джонни, естественно, любит и заботится, помимо тайца, о каждом участнике «эсэм-рукиса». Но не так, как, к примеру, Тэён; у него это выходит как-то совершенно иначе. Потому что если Тэён всех, как правило, занудно чему-то поучает и раздаёт советы по поводу и без него, словно строгий, но всё же любящий своё чадо отец, то Ёнхо — это что-то вроде ватного плотного одеяла, которым каждый в любой момент может накрыться (и зимой, и летом — в любое время года) и почувствовать в данном случае вовсе не тяжесть, а расползающееся по телу тепло и, несомненно, уют. Вот так вот, наверное, Читтапон в него и влюбляется: однажды он просто позволяет старшему окутать себя со всех сторон и теплом, и заботой, и простейшей добротой, а после его действительно накрывает. Вот только уже совсем не этим образным одеялом, а чувствами. Очень многими сильными чувствами. — Хё-ё-ён! — доносится резко по ту сторону открывающейся двери донхёковский голос, отчего и Тэн, и Джонни друг от друга моментально отстраняются (к счастью, рефлексы у обоих работают довольно исправно) и чертыхаются как-то совсем невпопад. Джонни — потому что младший, как правило, уж слишком «вовремя» встревает в подобного рода ситуации, а Тэн — потому что ударяется головой о верхний ярус кровати, болезненно мычит и приземляется теперь рядом с Ёнхо. — Ой, привет, — несколько рассеяно проговаривает Хэчан и, кажется, ничего подозрительного в чужом суетливом поведении всё же не замечает. — Вы не видели Марка? — переходит младший (негодник) сразу к делу и оглядывает комнату на наличие Минхёна, которого, естественно, здесь не оказывается. — Поищи его в комнате Тэёна, может, он там, — не позволяя Читтапону сказать никакого обидного слова по отношению к Донхёку (тот ведь, и правда, на грани того), Ёнхо одним своим видом настоятельно просит младшего побыстрее уйти в указанном направлении и не попасть под горячую тайскую руку. К счастью, тот действительно тут же уходит и, не прикрывая, конечно же, за собою дверь, что-то начинает напевать себе под нос. — Я серьёзно подарю ему на день рождения миниатюрный колокольчик. Чтоб уж точно быть в курсе о его местонахождении, — цедит недовольно Читтапон, откидывается к стене и массирует ушибленное место своими пальцами. — Чёрт, у меня даже шишка! — продолжает вовсю возмущаться парень и успокаивается только тогда, когда Джонни аккуратно перехватывает его ладони, целует в волосы и повторяет своё уже почти что коронное «поболит и пройдёт». Потому что у Тэна есть Ёнхо, а у Ёнхо — конечно же, он; поэтому вместе они справятся со всем. И для начала — конечно же, с бестактным Донхёком.