вены / трубы

У многих людей на протяжении всего эфирного времени, немало выделяемого на Донхёка, создаётся довольно очевидное и крайне стереотипное мнение: этот мальчишка в энсити отвечает за настроение группы и является, по сути, местным вечно весёлым шутом. Ещё он, конечно, — немного задира и в некотором роде даже идиот (вот такое вот он выбирает для себя несколько примитивное амплуа); но, тем не менее, ничего большего Хэчан из себя, по мнению многих зрителей, к сожалению, не представляет. И пусть это во многом — совершенно не правда, тем не менее, ничего с подобным явлением поделать кореец всё же не может и не пытается, честно говоря, совсем. Ему просто нравится быть таким; и всё это, в конечном итоге, Ли вполне даже устраивает: люди, окружающие его, срываются на частые улыбки и на смех, а он, в свою очередь, выделяет для себя тот самый, один-единственный, и им, несомненно, довольствуется, потому что причиной его возникновения снова оказался именно Донхёк. Вообще-то, на самом деле, это несколько странно — пялиться на старшего с дурацкой лыбой на лице, пропускать очередную волну мурашек по телу, щекотно пробирающихся вдоль предплечий под тонкий слой одежды, и, несмотря на довольно противоречивые ощущения где-то внутри себя, повторять из раза в раз Марку то, что ему действительно стоит уже перестать ржать, как какой-то восторженный хрюндель. За такие слова Донхёк, естественно, получает тут же либо в плечо, либо вообще по затылку, но подобное минхёново лицо, искажённое в неком возмущении и негодовании, как правило, того, и правда, стоит. Ведь через пару несильных ударов кулаком или просто ладонью старший снова неистово начинает смеяться, слишком заразительно и очень звонко, а вокалист, в конечном итоге, к нему всё же присоединяется и чувствует от этого странный уют и тепло. — Хэ-э-эчан, твою ж налево! — разносится по всему общежитию голос Накамото, а после — гулкий топот ног, потому что Донхёк, совершив очередную шалость, убегает сразу же в своё «убежище», — в комнату Марка (и Тэёна, к слову, тоже), — туда буквально, как угорелый, влетает и не может остановиться смеяться. — Ты, что ли, свет снова в ванной вырубил? — устало интересуется рэпер, поднимаясь с постели и позволяя младшему залезть под его кровать. — Ага, — нисколько не стыдясь своего поступка, Донхёк переходит на шёпот и уже просто выдаёт либо тихие смешки, либо недовольные мычания, потому что его задница всё же не может нормально пролезть. — Он просто опять напевал эту дурацкую японскую песню, что я не мог не, — пытается запоздало оправдать себя вокалист и тут же замолкает, когда в комнату следом за ним влетает и Юта. И пусть видит в этот момент он только его мокрые босые ноги с «кусочками» не смытой пены, Донхёк знает, что старший сейчас обвёрнут одним лишь полотенцем, а на его волосах — целая тонна размазанного шампуня. — Не видел этого засранца? — Не-а, — нагло врёт Минхён и понимает, что за это отхватит скорее от своего соседа Тэёна. Ведь это же его драгоценный (неприкосновенный) Юта и всё такое. — Ксо! — невольно срывается на свой родной язык японец, хлопает дверью и, кажется, решает вернуться обратно в ванную комнату, чтобы, в конце концов, всё же домыться и придумать, как именно Донхёку за эту шалость отомстить. — Вылезай, — проговаривает Марк, устраиваясь обратно на свою постель, и тянется за книгой, которую он до появления младшего спокойно здесь читал на своём привычном английском. — Думаю, в этот раз он тебя точно убьёт. У него вон прям такой самурайский видок был, — усмехаясь, подмечает старший Ли и снова наблюдает за донхёковыми мучениями и тихим пыхтением. — Ничего, ты же не дашь меня в обиду, — мямлит вокалист себе под нос, а Минхён даже и не может сказать что-нибудь в противовес, ведь так и есть на самом деле: он почему-то в какой-то момент заделался в доблестные рыцари и, как итог, оказался в целой гуще каждодневных событий. — А ты, смотрю, этим нагло пользуешься, — недовольно качает своей головой Марк и тяжело вздыхает, когда вместо того, чтобы уйти, Хэчан устраивается с ним рядом на постели и хватает небрежно его книженцию, как бы сказал сам вокалист, упрямо игнорирующий заданный ему напрямую вопрос. И, вроде бы, стоит настоять на своём — добиться хоть какой-то реакции; вот только, в итоге, канадец позволяет младшему делать всё, что тот хочет со своей вещью и даже невольно приподнимает уголок своих губ, когда Донхёк пытается прочесть на английском вслух. — Слушай, а ты не помнишь, когда мы с тобой познакомились? — довольно внезапно интересуется Минхён и оглаживает подушечками пальцев шов своих шортов. — Э-ээ… кажется, в мае? — неуверенно проговаривает Хэчан. — В его середине или где-то так. — Вот как, — с улыбкой и несколько задумчиво подмечает Минхён и уставляется отстранённым взглядом в противоположную стену комнаты. — А что? — Да просто есть одно поверье такое, «всю жизнь маяться», — хмыкает Марк и слегка усмехается, понимая, что в этом всё же есть своя правда: Донхёк умеет доставать абсолютно всех вокруг себя и создавать различного роды проблемы. — Ну, и что ты раскис-то сразу? — наклоняясь к старшему, недоумевает кореец и щёлкает парня по носу, заставляя его сначала поморщиться, а после развернуться лицом к себе. Слишком близко и, откровенно говоря, непозволительно вовсе. — Зато ведь всю жизнь, не так ли? — с тёплой улыбкой на губах, тихо-тихо, еле разборчивым шёпотом, подмечает в этот миг младший и заливается мгновенной краской, потому что Марк невольно опускает свой взгляд на его губы (это кажется почему-то крайне смущающим и просто неловким), выдавливает из себя хриплое «так» и создаёт между ними чрезмерно напрягающую атмосферу. В этот момент окружающий воздух резко становится крайне горячим и словно обжигающим вовсе, по телу проносятся неприятные электростатистические заряды, а в голове предательски наступает гулкая тишина; Донхёк тут же перестаёт дышать, невольно и несколько судорожно сжимает чужой пододеяльник своими пальцами и слишком остро чувствует то, как сердце начинает бешено биться о его рёбра, словно какой-то грызун, под давлением горячего воздуха пытающийся выбраться наружу. — Хён, — неуверенно обращается к своему другу вокалист, сминает губы и поднимает взгляд к чужим глазам, сталкиваясь в тот же миг с ответным крайне пронизывающим взглядом и, несомненно, теряясь. — Что? Сделай же уже хоть что-нибудь, отвечает ему мысленно Донхёк, а сам и не знает, что под этим вообще сейчас подразумевает. Мысли устремляются куда-то вперёд, оставляя его позади, а слова, вырывающиеся невольно наружу, к сожалению, — тем более. — У тебя изо рта воняет, — мямлит первое, что приходит в голову, Хэчан, резко отстраняется и демонстративно машет ладонью перед своим носом, будто бы всё действительно обстоит именно так. А после он, конечно, об этом отчего-то жалеет, но, тем не менее, поднимаясь с минхёновой постели, фыркая и фукая, младший просто выходит из комнаты и сбегает, не понимая, зачем и от чего всё же именно: от Марка или от того, что могло бы случиться, не скажи он подобную глупость. Вообще, честно говоря, это даже почему-то пугает. Хэчан — несомненно, не трус; но, так или иначе, в течение всей последующей недели он довольно упрямо прокручивает в своей голове произошедший между ним и Марком разговор, вспоминает про глупое поверье и, на самом деле, думает, что это — самый нелепый бред из всего того, что он вообще слышал и слышит до сих пор: ни у кого на Земле нет столько сил, чтобы кого-то терпеть под своим боком так долго. Даже сиамских близнецов теперь, в конце концов, разделяют. Время — оно действует, как опытный и умелый хирург, который налакается крепким виски, да и отрежет хоть что-нибудь не то. Ни у кого нет столько сил, чтобы выдержать. Особенно — озорного Донхёка; это же ясное дело. Поэтому, наверное, он и пытается относиться ко всему крайне беззаботно — чтобы слишком много не думать и не разочаровываться в своих неоправданных ожиданиях. Вот только— — Снова спина болит? — интересуется Юта у танцора, а Хэчан подло подслушивает их и пытается что-то разглядеть через щель приоткрытой двери. Вообще-то, так делать категорически неверно, но он как бы случайно это же всё совершает: сначала просто видит свет из комнаты Марка и Тэёна, а после решает подсмотреть — вдруг они там обсуждают что-нибудь про него. — Всё нормально, — отвечает Тэён, кратко улыбается и притягивает к себе японца за талию, оказываясь с тем в крайней близости и его, в итоге, ц— — Нехорошо за другими подглядывать, — накрывая донхёковский рот своей ладонью, подмечает серьёзным, но всё же приглушённым тоном из ниоткуда возникнувший Марк и отстраняет младшего от двери, чтобы никто их присутствия здесь не заметил. — Они поцеловались! — восклицает шёпотом Хэчан, пока старший его тащит, судя по всему, на кухню — подальше от чужих глаз и ушей и, тем более, подальше от Юты с Тэёном. — Никому об этом не рассказывай, понял? — Марк сворачивает за угол, утягивая за собой и Донхёка, и прижимает его резко и несколько грубо к стене, отчего кореец тут же теряется, сминает свои губы и, откровенно говоря, не понимает, почему рэпер с ним ведёт себя именно так. — Ты меня понял, Донхёк? — повторяет ранее заданный вопрос Ли и всё же смягчает свой тон, разжимая пальцы на чужих плечах, но по-прежнему оставаясь вблизи. — А давно они так? — Не знаю точно, — неуверенно проговаривает старший. — Но в любом случае достаточно. Так что у них всё серьёзно, а нам не стоит лезть, понимаешь? — Это странно. — Ты понимаешь меня, Донхёк? — игнорируя чужое замечание, Минхён пытается младшего растрясти и вернуть из несколько шокированного состояния в нормальное. — Да понимаю-понимаю, чего ты сразу пристал, — закатывая свои глаза, бормочет недовольно младший Ли и пытается убрать от себя чужие ладони. — Вот и хорошо. — Слушай, — резко прекращая бесполезную возню, Хэчан застывает, перед этим наклонив свою голову к плечу, и тут же опускает взгляд на минхёновы губы, потому что в голове невольно всплывает та странная и крайне неловкая близость, образовавшаяся между ними чуть меньше недели назад. — А ты… ну— — Тоже гей? — перебивает его Марк, усмехаясь и всё же отстраняясь от Донхёка немного. — По-твоему, если я защищаю их секрет, то я такой же? — Нет, но, — прерываясь и отводя свой взгляд в сторону, вокалист мнёт неуверенно губы и глубоко вдыхает через нос. — Тогда в твоей комнате, — он сжимает свои пальцы в кулаки и пытается унять в руках неприемлемую в данном случае дрожь, — ты будто бы хотел меня поцеловать. — Хотел, — честно признаётся Ли, а напряжение между ними тут же нарастает. — Вот как. И повисает тишина. Она, это мерзкое чудовище, скручивает абсолютно все внутренности, перекрывает дыхание и всего-навсего неприятно жжёт. Где-то там, в грудной клетке ужасным давящим чувством и непосильной тяжестью, от которой просто хочется сразу же избавиться. Здесь и определённо в ту же секунду. — В общем, мы договорились: ты никому и ничего не говоришь, — уточняет на всякий случай ещё раз Минхён, решая, в конце концов, разрушить эту неловкость, и даже пытается сменить тему на нечто более нейтральное. Потому что в его планы уж точно не входило никакое признание своих каких-либо потайных желаний — итак выходит слишком много секретов за одну чёртову ночь. Поэтому Марк практически сразу же от Хэчана отстраняется, хватает перво-попавшуюся кружку и наливает туда воды из-под крана. Ему нехорошо: ладони, сжимающие фарфор, предательски дрожат, а сердце в груди набивает чечётку; но. Мама, прости меня, с некой паникой тараторит мысленно Донхёк и рвётся тут же со своего места, потому что так кажется правильным; он за пару шагов сокращает необходимую в этот момент дистанцию, вырывает из чужих рук чёртову кружку, бросая её в раковину к остальной грязной посуде и, к счастью, всё же ничего не разбивая, и торопливо берёт в свои ладони минхёново лицо. Оно ещё совсем не близко, но тянет к нему вокалиста действительно чертовски. Поэтому, не взвешивая ни какие «за», ни, тем более, «против», а поступая, как и обычно, совершенно необдуманно, он тянется к Марку, врезается неумело своими губами в его и прикрывает глаза, не зная, честно говоря, как стоит действовать в данной ситуации. Донхёк всего-навсего к старшему жмётся, раскрывает нелепо свой рот и отдаёт ему полностью всю инициативу. А тот его обвивает руками за талию, сдавливает хэчанову грудь своей и аккуратно засасывает чужие губы одну за другой, двигаясь плавно и растягивая этот момент, как единственное и последнее лакомство, что осталось вообще, — бережно и крайне трепетно. А потом младший резко разрывает поцелуй, раскрывает свои глаза и по-прежнему удерживает минхёново лицо в тёплых немного дрожащих ладонях. — У меня вопрос. Марк, несомненно, этому непонятному рвению (к знаниям) удивляется, а ещё больше боится Донхёка в этот момент всё же спугнуть; поэтому он неуверенно сжимает свои губы и кратко кивает, мол, задавай тогда свой вопрос. — Я, что, при виде розового теперь буду визжать, да? — задумчиво и будто бы действительно серьёзно интересуется у старшего Донхёк, а тот в свою очередь тут же срывается и ржёт, и ржёт, и ржёт. Звонко и чертовски заразно, а ещё, опять же, немного как хрюндель. И ради этого смеха, честно говоря, Хэчан и готов быть местным шутом. Он любит его. И Марка, кажется, тоже.