вены / трубы

Пока всем кажется, что у них всё хорошо, — у Тэиля с Джэхёном, никогда не ссорящимися друг с другом и вроде бы даже близкими по духу, — первый плотнее закрывается в себе, а второй словно повисает над пропастью, всё же вовремя ухватываясь за небольшой и за совершенно ненадёжный выступ. Оба, по сути, в беде, но никто не пытается это исправить. Вот такой вот он — своеобразный тупик; мина замедленного действия, на которую они непроизвольно в какой-то переломный момент наступают, прижавшись друг к другу своими спинами. И как только кто-то сорвётся, обязательно тут же рванёт (просто пока неизвестно, когда всё же точно). Вообще, сначала Чон думает, что зависимость, в принципе, — это не так уж и плохо и, тем более, нисколько не страшно. С каждым ведь, в конце концов, так бывает: появляется в жизни новый человек, а потом в него неизбежно начинает затягивать, словно под ногами образуется зыбучий песок. Этот факт просто так не исправить, а взять над ним верх — прямо абсурд. Джэхён это понимает и потому совсем не сопротивляется своему спонтанному желанию подойти к Тэилю и впервые заговорить. При пятой их встрече. В репетиционном зале. Спотыкаясь о собственный шнурок и падая неизбежно на колени. Прямо перед старшим. Как дурак. Мун ещё сразу срывается на тихий смешок, а потом на улыбку; торопливо помогает младшему встать и робко добавляет, что тот — совсем неуклюжий. Конечно же, в шутку, но, тем не менее, и с небольшой долей правды отчасти, вот, тоже. Такой тёплый, немного неловкий и довольно заметно скованный. Младший после этого случая за вокалистом начинает ходить по пятам, словно бездомный кот, требующий к себе внимания, еды и тепла, — якобы пытается с Тэилем подружиться и всего-навсего сблизиться. Без понятия — зачем и по какой точно причине. Просто вот ему очень хочется, бездумно и сильно, а значит, и необходимо добиться. Джэхён себе, в конечном итоге, ставит именно такую наивную цель и, самое странное, действительно достигает желаемого успеха: со временем, где-то через долгий зимний месяц, старший смиряется с постоянным присутствием шумного парня под своим боком, а после, это для него ещё становится и вредной привычкой, пагубно влияющей на его организм — у него просто якобы начинают постоянно ныть скулы из-за вечных улыбок, а внутри оказывается донельзя тесно, душно и гулко. И Чон понимает его. Мун пользуется каким-то странным шампунем с очень резким и горьким запахом; а горечь — именно та, что не исчезает просто так и не смывается водой, та, что ощущается буквально всем нутром и каждыми внутренностями под грудной клеткой, которые глубоко в ней болезненно скручиваются. Страшно даже лишний раз сделать вдох, но, тем не менее, Джэхён всё равно тянет Тэиля к себе со спины, когда учитель по вокалу просит разбиться на пары и учит, как правильно стоит дышать, чтобы вытягивать высокие ноты, накрывает его диафрагму широкими ладонями, наклоняя голову немного вперёд, и рвано втягивает в лёгкие и воздух, и этот горький и родной запах шампуня. А потом внезапно наступает четырнадцатое февраля — день рождения Чона. Мун тогда говорит младшему сухое поздравляю, спешно теряющееся на фоне всех остальных пожеланий, и чувствует себя крайне неловко из-за того, что нет ни подарка, ни способности сообщить о своей признательности, которую он испытывает к Джэхёну день ото дня. У него не получается признаться в том, что без него, без этого шумного придурка, он чувствует себя крайне одиноким. Настолько, что это оказывается практически физически невыносимым, как головная боль или боли в желудке: хочется уже даже не плакать, а просто бесконечно долго выть, на одном выдохе (или на протяжной ноте) выплёвывая из себя абсолютно всё то, что давит, зудит и неприятно пульсирует, или лучше вовсе кричать, надрывая своё горло и выворачивая себя наизнанку. Ведь Джэхён — не просто друг, а Тэиль — не просто заботливый тихий хён. Они оба это понимают, и в тот вечер младший, будто чувствуя, что у вокалиста на душе, тянет его из репетиционного душного зала на улицу. В тренировочной потной одежде и с риском на следующий день заболеть. Он говорит ему такое же сухое спасибо, как и тэильево поздравляю, а после поворачивается к нему и целует. Ведь этот день — не только день его рождения; и с этой мыслью он укрепляет между ними их особенную невидимую связь: Чон аккуратно засасывает мягкие губы, гладит горячими, по сравнению с зимним воздухом, ладонями чужую спину и тонет по собственной воле в этих зыбучих песках. А дальше всё уже происходит как-то само собой — все объятия, все тёплые разговоры по душам, хранение общей тайны и даже полевые цветы, которые Джэхён нарывает в весеннюю пору; трепет постепенно сменяется похотью, а близость становится донельзя максимальной — слиянием двух тел в запертой студии на кожаном диване. Всё такое правильное и крайне жгучее. Настолько — насколько и невыносимое в какой-то момент уже потом, через время. Бац — и осознание, что эти отношения просто перестают отчего-то радовать. Вместе вроде бы тяжело (каждый друг от друга устаёт, словно изжёванная жвачка, теряющая свой вкус), а порознь — уже совсем невозможно. Вот и наступает тот самый безнадёжный тупик, из которого каждый пытается выбраться сугубо по-своему: Джэхён зарывается в окружающих людях и в изнурительных тренировках — изводит себя до такой степени, чтобы лишь остановиться и рухнуть на землю от потери сознания; а Тэиль — он думает, что, какой бы человек не был хороший, умопомрачительный, волшебный и всё по этой схеме, так или иначе, всему обязательно приходит свой конец — любой жизни в тебе. Потому что человек — такая тварь, что на месте старой (жизни) обязательно появляется новая. За счёт этого каждый, по сути, и выживает день ото дня и из года в год. И он, несомненно, — теперь за счёт лишь Тэёна, заботливо интересующегося у него, что не так, а после гладящего его ладонь незатейливо пальцами, скользящим кончиком носа по тёплой коже и даже кратко целующим её (тоже в знак некой заботы или чего-то, быть может, даже большего). Джэхён на это, к слову, как-то натыкается и вообще никак не реагирует. Он просто пытается понять, кого бы ему лучше всего в данной ситуации растерзать: Тэиля или всё же себя (а, быть может, вообще Ли Тэёна). Ведь, в конечном итоге, они, и правда, окончательно перегорели друг другом. Перегорели и, тем не менее, всё равно не могут отпустить к кому-то ещё: они доверяли, слушали, много говорили, иногда даже кричали, задыхались в оргазме и, в принципе, цеплялись, как могли. Но теперь это звучит лишь как обычный итог. Ведь дважды ничего не горит.