вены / трубы

Как правило, Хэчан довольно легко сходится с людьми и находит с ними общий язык без каких-либо значительных проблем; он постепенно сближается с ними через многочисленные шутки и в целом через свои озорные поступки, говорит о самых банальных и избитых вещах — о погоде, о музыке и особенно о еде (он просто постоянно придерживается специальной диеты и не может, к сожалению, есть абсолютно всё подряд, как тот же Тэён, который, сколько не пихает в себя — часто насильно — всякую полезную и не полезную еду, всё равно остаётся вечно худым и вообще слишком уж тонким), поднимает с лёгкостью настроение, когда все тренировки вызывают лишь желание лечь на пол и проспать целые сутки или вроде того, и в целом чему-то даже иногда учит. Например, как можно вызвать у Минхёна тягостный усталый вздох за пару секунд или всего-навсего корейским якобы полезным, по его мнению, словам (короче, всякой ужасной нецензуре). С последним Хэчан, к слову, однажды уж слишком перегибает палку: он узнаёт от Марка, что их лидер, тот самый тощий хён, вроде как ну очень заботливо ведёт себя с Сыченом, а значит, находит себе как такового главного любимчика, и это сразу кажется чем-то ужасным, неприемлемым и какого вообще хрена — зависть, конечно же, тут же берёт в Донхёке верх. Поэтому он как-то подсаживается к Винвину за обедом, протягивает ему небольшую тетрадь, в которой он до этого аккуратным почерком прописал все часто используемые фразы и слова в их стажёрской рутине, и через несколько дней злобно хихикает себе под нос, когда наивно-верящий младшему китаец вместо благодарности за заботу говорит Тэёну грубое ты — дурак. Точнее, сначала Донхёк, и правда, срывается лишь на тихие смешки, а после — как только лицо танцора искажается в кривой гримасе от крайнего удивления — он взрывается уже на дикий хохот, потому что это оказывается действительно очень смешно. Правда, потом на него, естественно, обижается Винвин (он вроде как больше не проявляет никакого желания попытаться поговорить с младшим на ломанном корейском), рядом ругается Тэён, точнее, читает нравоучения, словно настоящий отец или даже старший брат, а Марк просто хмурит свои брови, по-новой тяжело и протяжёно выдыхает и наверняка думает, что Хэчан — непосильная тяжесть для них всех. Ну и ладно, ну и плевать. Это просто у них нет вообще никакого чувства юмора — вечно угрюмые, вечно серьёзные и вечно сконцентрированные лишь на получении должного результата, на достижении долгожданного дебюта, а не на самом процессе, который тоже является не таким уж и маловажным. Это же всё воспоминания, сокровище и их общая хрупкая ценность. — Что ты делаешь? — Марк внезапно подходит к Донхёку и тоже заглядывает в щель приоткрытой двери танцевального зала. — Тщ-щщщщ, — шипит протяжно вокалист и, честно говоря, (как обычно) создаёт ещё больше лишнего шума. Но, к счастью, громкая музыка не выдаёт их присутствия, а Сычен продолжает всячески изгибать своё тело, с грацией и с толикой некой вальяжности, и улавливает ритм абсолютно каждой частичкой себя, сливаясь окончательно с фоновой плавной мелодией. — Я же тебе говорил, что нехорошо за кем-то подглядывать, — запоздало шепчет Марк, но, несмотря на свои слова, продолжает наблюдать за Винвином тоже. — Вот и не подглядывай тогда, — тут же закатывает свои глаза младший Ли и замирает, когда замирает и Сычен. Тот резко хмурит свои брови, что-то выкрикивает на китайском, поворачивая голову в бок (видимо, с ним ещё находится в зале и Кун) и садится аккуратно на пол, придерживаясь за спину и что-то мыча. Наверное, от боли, предполагает мысленно Хэчан, а на деле только сглатывает громко слюну и наблюдает теперь уже за новой появившейся в поле зрения фигурой: Цянь торопливо подходит к младшему со спины, присаживается на колени, что-то проговаривая на китайском, — слова «звучат» вроде бы тепло, а значит, несколько заботливо тоже, — и открывает колпачок какой-то конусной баночки; он черпает из неё, судя по всему, лечебную мазь своими тонкими пальцами, свободной — не «испачканной» — ладонью задирает чужую футболку и, кажется, просит её вот так подержать (по крайней мере Винвин это, и правда, делает), а после Кун аккуратно размазывает вязкое лекарство в районе поясницы, оглаживает пальцами светлую кожу, втирая в неё полупрозрачную мазь, и, в конце концов, вместо завершающего всё, готово целует младшего в лопатку сквозь тонкую ткань его задёрнутой вверх футболки — заботливо, привычно и крайне интимно. — Хватит, — наконец-то, встревает в происходящее шёпотом Марк и довольно резко хватает Донхёка за руку, тут же уводя его — от греха подальше — от этой чёртовой двери. Вдоль коридора. Ровно до его конца. — Ох уж эти китайцы, — естественно, не может не вставить какой-нибудь ехидный комментарий Хэчан и недовольно фыркает на старшего, когда тот на него сначала шикает, а после ощутимо дёргает за руку и, видимо, до сих пор пытается научить его банальному такту. — Зачем ты подсматривал? — не унимается Минхён и хмурит свои птичьи брови, выглядя в этот момент скорее нелепо, чем грозно. — Опять собирался что-то натворить? — Хён, скажи, а почему ты всегда ожидаешь от меня только плохого? — интересуется Донхёк резко в ответ и, в принципе, конечно, знает — и почему, и кто в данном случае виноват (несомненно, он сам); но всё равно даже так становится внезапно обидно. Ведь на самом деле он пришёл к Сычену извиниться за тот (грёбанный, глупый и ужасный) раз. Пусть и запоздало, пусть и почти что три недели спустя. Важно, в любом случае, — не количество уже прошедшего времени, а желание признать свою вину и попытаться всё банально исправить. Но нет же. Это же Хэчан! Всеобщая головная боль и магнит для неприятностей. Вот и, в общем-то, всё — ничего, видимо, более. — Эй, это не так, — отрицает неуверенно рэпер и отводит тут же в сторону свой растерянный взгляд, такой неловкий и, в принципе, даже в подобном амплуа довольно-таки забавный (привычный, милый, родной). Вот только на языке всё равно предательски крутится лишь недоверчивое и щекотливое ну-ну; а потому, наверное, Донхёк и уходит. Вот так просто. Без лишних слов. С тяжестью на груди и с ощущением холода уже где-то внутри — вон там, прямо под рёбрами. Вообще, на самом деле, это действительно очень странно осознавать, что ты — человек-ходячая-проблема. Хотя, по сути, ты ведь пытаешься эту ношу на чужих плечах всего-навсего немного уменьшить — шутишь, и шутишь, и шутишь, потому что смех вроде как продлевает, как правило, жизнь (есть такое поверье), а ещё он по-своему помогает не сдаваться; ты ведь стараешься не показывать, что и тебе, в принципе, бывает тяжело и выдавливаешь из себя в очередной раз улыбку, натянутую и несколько лживую, потому что видеть её, так или иначе, гораздо приятнее, чем сталкиваться с угрюмым и крайне серьёзным лицом. И правда, очень-очень странно. Тем не менее, Донхёк решает по-прежнему оставаться на планке «всё в порядке». Он идёт в раздевалку, берёт свои вещи и лезет в кошелёк, где лежат его карманные деньги, которые он бережно хранил, чтобы купить Марку в конце этого месяца новые наушники (свои этот дурак каким-то образом поломал); Хэчан тяжело выдыхает, смотря на эту не особо большую сумму, оглядывается назад, когда из коридора доносится чей-то незнакомый голос, и решительно, в итоге, покидает здание, забирая из раздевалки только кошелёк и рюкзак. Он переходит через улицу и ещё через пару небольших перекрёстков, заходит в аптеку — к слову, впервые в своей жизни один — и просит самую дешёвую баночку витаминов и мазь для спины (ну, точнее, от возможных в ней болей); ещё он заходит в магазин, в продуктовый, берёт там любимое минхёново печенье — палочки в тёмной глазури — и на оставшиеся деньги едет в кино. Неважно — что за это он может вообще-то вылететь спокойно из агенства. Просто ему ну очень нужно отвлечься — например, той же глупой комедией с грустным концом (она, к слову, даже в чём-то походит на донхёкову в целом жизнь — своей, наверное, общей картиной). А после, Хэчан возвращается всё же домой, в их общежитие — туда, где он, вот-вот, и получит от Тэёна полноценной взбучки с нравоучениями и с ругательствами, о которых он, возможно, даже никогда и не слышал. Ведь старший рэпер уж точно на такое способен, учитывая его тёмное прошлое, от которого Хэчан почему-то ну очень в восторге — круто же, несмотря на подобные (масштабные и неприятные) ошибки, всё равно стать, в последствии, не просто лучше, а лучшим. Это восхищает его и вызывает, несомненно, должное уважение. Потому он решительно готовится принять всё, что ему скажет и Тэён, и все, возможно, остальные. — Я дома, — тем не менее, неуверенно проговаривает Донхёк, входя в общежитие (дверь, к счастью, оказывается почему-то не запертой), и тихо разувается, прислушиваясь к происходящей внутри общежития суете: в гостиной все что-то очень громко обсуждают, а из всех их дебатов он улавливает только «Хэчан», «пропал» и «что делать» и пропускает болезненный удар — становится и страшно, и стыдно, и вообще нехорошо. Но, и правда, что ему делать теперь? Донхёк, если честно, совсем вот не знает и, тем не менее, проходит дальше внутрь, сжимая в своей ладони пакет и им же, в конечном итоге, и выдавая своё неожиданное присутствие. Неожиданное — это потому, что, оказываясь в гостиной у всех «на ладони», голоса, наконец, затихают, и некоторые с дивана или с пола резко встают. — Где тебя носило?! — естественно, встревает первым Тэён, ответственный за них всех, как лидер и просто как один из самых старших хёнов. — Я.. я просто, ну, — Донхёк неуверенно мнёт свои губы, опускает голову к полу, чувствуя, как к горлу начинает подкатывать предательский комок из чувств, и цепляется взглядом за чёртов шуршащий пакет. — Ну, — не унимается, к сожалению, Тэён и давит на него. — Я просто пошёл купить Винвин-хёну мазь, и, — он резко прерывается и в подтверждении своих слов достаёт из пакета приобретённое лекарство, сжимая его в дрожащей ладони. — Вот, — Хэчан аккуратно протягивает Сычену такую же конусообразную баночку, как и у Куна, подходя к нему ближе, и кусает щеку изнутри. Всё это слишком неловко и ужасно, а ещё предательски начинает щипать глаза. — Прости меня за тот раз, хён. И просто береги себя, ладно? — неуверенно мямлит Ли себе под нос, тихо-тихо, уставляясь своим взглядом в пол, и поджимает нижнюю губу, желая просто провалиться сквозь землю. — Хэчан, ты — дурак, — проговаривает с акцентом Сычен именно то слово, которому научил его младший, и добавляет чуть более приглушённо спасибо. И именно из-за этого, наверное, Донхёк и срывается. Он сильнее сжимает в своей ладони чёртов пакет с чёртовым минхёновым печеньем внутри, сутулит свою спину, судорожно начиная вытирать выступающие на щеках горячие слёзы, и ломается пополам, когда Марк, наконец-то, оживляется, подходит к нему и сжимает в своих руках, повторяя за Винвином Хэчан, ты — дурак. После, ещё присоединяется к этому и Тэён, и Сынчен, и Кун, и все-все-все, превращаясь в один большой обнимающийся друг с другом комок под названием семья. — Эй, да вы же меня сейчас все раздавите! — шмыгая носом, срывается Донхёк теперь на хриплый смех и чувствует себя, наконец-то, понятным и прежде всего тоже нужным. — Терпи уж, — проговаривает Тэён и щипает младшего за бок, усмехаясь. — А ещё, конечно, прости, — уже на ухо добавляет Минхён, опаляя Донхёка своим горячим дыханием, и привычно по-дурацки смеётся, вызывая целый ворох чувств под грудной клеткой (больше нет никакого там холода). Чёрт. Наверное, одного печенья всё же окажется совсем недостаточно, чтобы показать, насколько он любит его.