вены / трубы

У них бесконечные тренировки, покрывающие тело тонким и липким слоем холодного пота, пять часов на то, чтобы отдохнуть и попробовать за это время набрать обратно сил, и полностью заполненный график на два месяца вперёд; у них много изнурительной работы (над собой и, в принципе, над многими вещами), ни одной тысячи вон в кармане штанов, и за последние сутки практически никто из них не высыпается, хотя послезавтра, кажется, действительно последняя репетиция перед новым камбэком. И это ужасно. Это настолько сильно изматывает, что мышцы всего-навсего не прекращают ныть. Вот только даже в этом случае на ютиных губах по-прежнему находится широкая улыбка, а в голове — целый вагон из безумных идей. — Давай сегодня по ночному Сеулу прогуляемся. Куда-нибудь ближе к набережной, — внезапно выдаёт японец рядом сидящему Джэхёну и жадно присасывается к своей пластиковой бутылке, выпивая из неё всю оставшуюся воду. — Вот прямо сейчас. — Ты, что ли, спятил? — проговаривает Чон в ответ, вот только на деле это даже не совсем вопрос. — Переодевайся, — подмигивает младшему Юта и первым бежит из раздевалки в душ, где Донхёк вовсю поёт серенады и, кажется, посвящает их бедному Минхёну, у которого на лице застывает то ли спасите, то ли что это, блин, за хрень. Так или иначе, Джэхён решает в того не вглядываться, а действительно меняет одежду и достаёт из шкафчика свою копилку в виде какого-то хрюнделя (её просто проще хранить здесь, а не в общежитии, потому что вдруг кто-то решит у него стырить драгоценную мелочь). Потому он набирает целую кучу монет, высыпает их во внутренний карман своей куртки и выходит, в конечном итоге, на улицу, терпеливо дожидаясь там Юту. В такое время — где-то в час ночи — вообще-то лучше не бродить по незнакомым местам, по всяким там узким переулкам опасных районов, однако даже в подобном случае, как только японец, в конце концов, присоединяется к Чону, подхватывая его ловко под локоть, они всё равно идут по направлению этой чёртовой набережной холодной реки Хан, потому что чертовски хочется подышать свежим воздухом и забить абсолютно на все возможные правила, ограничения и особенно последствия. Ведь так много историй, чтобы рассказать, и так много поводов, чтобы просто поговорить-говорить-говорить и посмеяться, разнося свой звонкий гул на несколько метров вперёд. Вокруг ночные огни, рыжие, приглушённые и в некоторых местах даже мигающие, бешеные стритрейсеры, вызывающие в грудной клетке дрожь, и блеск вдоль бешеного потока воды. Где-то на заборе написано «вход запрещён» (там, кажется, ведётся какая-то стройка), и они, несмотря на предупреждение, всё равно пролезают через ограждение и наслаждаются этой неизведанной обстановкой, как в детстве, залезая на самый верх и изучая разные каменные блоки. Везде тишина и странное чувство свободы; поэтому они возвращаются обратно к набережной, громко поют, идя вдоль неё, и даже танцуют, ведь всё равно вокруг ни души. Ещё, они добираются до ближайшего ночного кафетерия, пьют там кофе (непонятно — зачем, когда необходимо лишь спать, и спать, и спать) и расплачиваются той самой мелочью из джэхёновой копилки; они выходят после на улицу, когда уже, по сути, начинает светать, дурачатся по-новой, смеются и даже записывают всё с ними происходящее на видео своих мобильных телефонов, на то, что из серии «на долгую память», и с открытием метро едут обратно в здание SM, чтобы поспать на диване репетиционного зала. Через два часа их будит Тэён, недовольно ругается, и, в принципе, с этого их день и начинается — с недосыпа и с небольшой гулкой ссоры. Правда, даже в этом случае Джэхён себя чувствует отчего-то счастливым. Наверное, потому, что уже где-то через полчаса они, конечно же, мирятся, включают любимую музыку сонбэ в колонках и начинают разогреваться перед очередной тренировкой и очередной репетицией: самое близкое, несомненно, всегда только рядом. — Юта-аа, — Тэён по-прежнему тянет вторую гласную на имени чононова лучшего друга (вообще-то ещё он близко общается и с Марком, но с ним у него всё немного по-другому) и по-прежнему, не дожидаясь со стороны какой-либо конкретной реакции, тянет того тут же за собой за ладонь. — Идём, выйдем. Джэхён не понимает — куда, однако, конечно же, не встревает. Он вообще только недавно узнал об их отношениях и от шока отошёл лишь, наверное, несколько дней назад. Не потому, что это мерзко или как-то ещё. Скорее просто неожиданно, да и непривычно думать о них в этом плане — что они целуются, пока их никто не может увидеть, что они очень многое делят только на двоих (и дыхание, и мечты, и даже ту же банальную еду — Юта просто любит заботливо кормить их лидера его же стряпнёй, а в ответ получать тёплую улыбку), и что они, в целом, несомненно, вдвоём, друг у друга и, кажется, действительно надолго, ведь Тэён вполне надёжный для такого человек. Тем не менее, обратно в репетиционный зал, где-то через минут двадцать, танцор возвращается хмурый и, вероятно, злой. По нему, конечно, точно не скажешь, но брови всё равно непривычно друг к другу сведены, а всё тело несколько напряжёно. Да и Юты с ним больше не оказывается рядом, отчего Джэхён сразу же бьёт молчаливо тревогу и срывается с места, оправдываясь перед ребятами острым желанием утолить свою нужду. В этот момент он, к слову, ещё почему-то вспоминает, как Накамото впервые сидел у него в комнате на полу и говорил о том, как безумно скучает по другим людям (шатен не уточнял — по кому, но скорее всего всё же по своим родителям). Тогда его лицо ещё было несколько мокрым; и так хотелось по этой причине того от всего оградить. Спасти и не дать упасть, сказать, что люди, по своей сути, — довольно шаткие существа, и никого нет навсегда (конечно, кроме Тэёна, ведь в любимого человека лучше бы верить — для собственного же блага). А ещё, Юта был таким беззащитным, что Джэхён сразу подумал, что никому и никогда не даст его в обиду. Правда, это всё же не вышло. Теперь Накамото сидит в раздевалке и сверлит пол своим тяжёлым взглядом, задыхаясь отчаянно воздухом и повторяя, что— — Это просто из-за усталости. Джэхён этим словам, конечно же, не верит и понимает, что старшего что-то выжигает изнутри — вероятно, какие-то мысли и неприятные чувства. Потому он и садится рядом, накрывает ладонью чужую судорожно вздымающуюся спину и по ней утешающим образом хлопает, будто это действительно может помочь (на самом деле кореец не очень-то знает, что ему в данном ситуации делать, да и расспрашивать о каких-либо подробностях — определённо не вариант). Поэтому Чон также предлагает снова погулять, вот только Юта, к сожалению, неуверенно улыбается в ответ и говорит, что лучше не стоит. Тот ему вообще как-то рассказывает, что в его жизнь часто приходят такие люди, которые просто кидаются громкими словами и красивыми обещаниями, к себе умело привязывают и, в итоге, почему-то всё равно уходят: когда Юта нуждается в их помощи, в его сторону следует лишь прости, сегодня никак не получается, хотя сам он каждый раз кидается практически в буквальном смысле в бездну, в тёмную и в неизведанную толком, только чтобы оказаться с этими людьми на некоторое время рядом и только чтобы на вшивые пять минут почувствовать чужое присутствие и тепло (а те, в свою очередь, конечно же, почти что никогда не перезванивают). Наверное, дело во мне, заключает тогда Юта вслух, но Джэхён понимает, что всё обстоит совершенно иначе. Кто-то кого-то любит, а кто-то кого-то, к сожалению, — нет; и в этом, в принципе, нет ничего необычного — загвоздка здесь скорее в другом: просто не стоит таким людям кидаться пустыми словами, а стоит либо идти до конца, либо раз и навсегда заткнуться. И именно это теперь хочется сказать напрямую Тэёну, вот только— — Юта-а, — в раздевалку врывается резко их лидер, а Накамото следом поднимается со скамьи и без раздумий бросается к старшему навстречу. Почему — Джэхён не понимает вообще. Наверное, у влюблённых просто так устроено: они общаются на каком-то своём тайном и немом языке и понимают друг друга не только с полуслова, но и с одного лишь взгляда или малейшего неожиданного появления. Тэён в этот момент крепко обхватывает младшего за талию, прижимает по-хозяйски к себе, комкая ткань тёмной футболки в своих тонких пальцах, и целует в губы, мягко, нежно и судорожно, заключая всё это тёплым и уместным прости. За что — это уже, в принципе, даже неважно. Потому что Джэхён громко откашливается и привлекает к себе, наконец-то, внимание. — Кажется, я теперь вас в своих кошмарах буду каждую ночь видеть, — наигранно негодует он, испытывая некую неловкость, и всё же поднимается со своего места. — Тэиль-хён тебя обязательно после этого утешит, — подмечает лукаво Тэён и, кажется, этим на что-то ещё намекает (вот же дрыщавый подлец). — Что ты ск— Джэхён не успевает возмутиться и дальше, потому что в раздевалку внезапно входит их маленькое исчадие Ада и застаёт самых старших, Тэёна вместе с Ютой, в довольно странном тесном положении. — Мааааарк, ты должен мне пиццу! — пулей вылетая из помещения, орёт во весь голос довольный Донхёк, пока в это время Юта приятно заливается краской. — Они, и правда, тут что-то странное друг с другом делают! — восторженно продолжает младший Ли и отдаляется от них всё дальше и дальше. А вывод только такой: в энсити спятил определённо не только японец, но вообще абсолютно все вокруг. Потому Джэхён безысходно вздыхает и, тем не менее, по-прежнему ощущает себя счастливым. Ведь его самое близкое, несомненно, всегда только рядом.