Тринадцатая

Вознеся к самой высокой точке, наслаждение начало постепенно опускать на землю. Сознание медленно, но возвращалось. А вместе с ним и осознание… Дикого. Невероятного. Невозможного. Но произошедшего! Бешеный круговорот мыслей едва не разрывал голову на мелкие кусочки. Взгляд то и дело метался к Райдос. Мирно спящей Райдос!!! Как ни в чем не бывало! Безумное желание задушить ее подушкой неожиданно и пугающе ударило в кровь. Чертова Жрица! Как, как она это сделала?! Зачем? «Можно подумать, тебе не понравилось» — противное подсознание некстати дало о себе знать. Иди к черту! Понравилось. Конечно, понравилось! Непослушное, предательское тело, так неожиданно и просто поддалось на ее ласки! Как оно могло?! Как я могла?! Ладно она. Мало ли, что у нее на уме. Но я…почти замужняя женщина! «Можно подумать, если б она изнасиловала, было бы лучше?» Нет. Я же, наверное, могла не допустить, вырваться. Остановить… Нет же! Не смогла. Не стала. Не захотела… Тело и душа вдруг наполнились странным, невероятным теплом при воспоминании о безумных ласках. Черт! Кажется, я не против. Повторения. Ааа… Испустив тихий, тягостный вздох, я вскочила с кровати, не собираясь задерживаться ни минуты в сем гостеприимном доме. Нет, Вике, конечно, спасибо. Спасибо. Но это уже слишком! Не знаю и не хочу знать, чем она руководствовалась, решаясь на это… С меня хватит!!! Кажется, я заигралась. Запуталась в этом чертовом безумном лабиринте предательств и недомолвок! Пора порвать этот Гордеев узел — раз и навсегда. Уйти. Вернуться. Домой. К любимому и незаменимому Сашке. К его справедливой, уже, верно, ожидающей меня казни. Пусть делает со мной все, что хочет. Имеет право. Особенно теперь. Но я ведь ни в чем не виновата! Конечно! Виновата. Еще как. Во всем. В том, что дико и малодушно переспала с Викой. В том, что согласилась на эту авантюру несколько лет назад. В том, что не нашла в себе мужество сказать все любимому сразу… В том, что сплела эту проклятую паутину вранья и ошибок, по глупости или злому року, затягивая за собой туда новых и новых жертв. Наивно полагая, что мне удастся все исправить. Спасти. На деле запутывая сильнее и сильнее — так, что выбраться едва ли представлялось возможным. Как и вытащить хотя бы кого-нибудь. Пулей вылетев из дома Райдос, я значительно замедлила шаг по приближении к собственному. Сердце уже не билось, как сумасшедшее: смирившись со своей участью, я была готова к самой казни — самой суровой и справедливой. Но колени безбожно задрожали и, казалось, не хотели нести меня до квартиры, грозя в прямом смысле уронить на бетонный пол подъезда. Тем не менее, путь был пройден — и вот мои онемевшие пальцы поворачивают ключ в замке. Черепашьими шагами переступив порог квартиры, я была готова, казалось, ко всему, что угодно. Но увиденное в дальнейшем повергло меня в шок. Поначалу я едва ли могла что-то увидеть вследствие удушливого табачного дыма, пропитавшего, казалось, всю кухню. Наконец мои глаза могли различить бутылки и банки, судя по всему, из-под пива и иных алкогольных напитков. Нет, все вполне объяснимо, напиться с горя — святое дело. Но попытки найти в этом хаосе моего любимого медиума не увенчались успехом. Его следов в квартире, видимо, тоже не наблюдалось. Ответ очевиден — Сашки не было дома. Сердце забило чечетку в недоброй тревоге. Я все понимаю, конечно. Но валить из дома. «Нет, блин, он должен был ждать тебя с повинной головой». Черт! Но ведь прошло не так много времени. Где он может быть? Прокручивая в голове варианты его возможного местонахождения, я решила между делом ликвидировать следы катастрофы. Убраться, заодно и успокоится. Хотя бы немного. Может, и мой благоверный объявится и все наконец разрешится. Хоть как-то. И вот наконец, когда первые сумерки легли на город, он небрежно переступил порог квартиры. Небритый. Бледный и, казалось, осунувшийся еще сильнее… С серыми, уже выделяющимися мешками под по-прежнему голубыми, усталыми глазами. Мое сердце сжалось в жалости или испуге, а взгляд инстинктивно устремился в пол. Он также вальяжно прошлепал к столу, будто бы не замечая. Сердце сжалось еще сильней. Я подняла мимолетный взгляд, вдруг задохнувшись в картинах, лишающих разума и дыхания — Сашка, в страстной грязной истоме ублажающий… ту самую роковую брюнетку! Ужас проник до каждой клеточки души и тела, пробивая до кончиков пальцев разрядом тока. Он был с женщиной. Другой женщиной!!! Ужас сковал легкие, лишая шанса на вдох. Выдох… Нет, я все понимаю. Око за око. Ну не так же сразу! Мы еще даже не расстались. С трудом сдерживая безумный гнев, граничащий с сумасшедшим же чувством вины, я вдохнула побольше воздуха в грудь. — Где ты быть? — я не решилась поднять глаз, всем существом ощутив леденящую душу, горькую усмешку в некогда родном голосе. — Какая разница? — казалось, я никогда в жизни не слышала в нем столько равнодушия. Не циничного, а того самого безысходно-горького, когда терять больше нечего. И от этого было еще больнее. Не собираясь лелеять себя ложными надеждами, я решила спросить: — Ты быть у другой? — мой голос задрожал и, кажется, умер на последних нотах, от его взгляда, полыхнувшего черным огнем. Таких же резких, но холодных слов. Слова. Решающего. И перечеркивающего все — как лезвием, проводящим последнюю грань — между жизнью и смертью. — Да. Я закрыла глаза, ощущая на своих щеках предательские капли. Нужно держаться. В конце концов, он имел право. Справедливость должна быть восстановлена. — Сааш… — но почему же слова даются с таким трудом, комом вставая в горле? — Я понимать… После того, что произошло. Ты иметь полное право, — голос срывался. Словно знак — продолжать дальше не было смысла. И Шепс молчал, в бессилии обхватив голову руками. Казалось, он больше не сможет ничего сказать, окончательно утонув в своем горе. Но он поднял голову, заламывая руки. — Ну за что, а?! Шепот — крик. Чувство вины жжет грудь — адским огнем, в котором только можно гореть за предательство самого дорого человека… В котором, видимо, суждено гореть нам обоим. — Саш…это сложно понять. Я виновата. У меня правда не быть выбора, — я говорила, будто сквозь толщу воды, разрубленную кривой, нервной ухмылкой. — Или просто он не был так хорош? — медиум вскочил с места, принявшись наворачивать круги по кухне. — Скажи, зачем, Мэри? Зачем? — парень все отчаяннее ерошил волосы, так, что казалось начнет их рвать, а я ощутила волны гнева. Я же писала! Зачем, зачем просить повторять еще раз? И в чем конкретно он меня обвиняет — в измене или сделанном аборте?! — Это же…блять, пиздец, — он приземлился на стул, по-прежнему не смея поднять глаз. — Сааш, — нет, я не могу. Я не хочу унижаться. Но, блин, как же смертельно больно думать о том, что… — Я понимать…но ты смочь менья простить? — о его измене я говорить не буду. Он молчал. И это молчание было ответом. Самым тягостным и верным. — Я бы рад, Мэри. Но я не знаю…смогу ли я. Молчание. Капли раскаленного дегтя, медленно падающие на душу и остающиеся там. Чем-то горьким. Безжалостным. Болезненным — до дикого, рвущего горло ора. Вечным — отмыться от чего не представляется возможным. Что останется на душе безжалостным, мучительным клеймом — в знак жестокого предательства. Мести. Или наказания? Нет, это неправильно. Невозможно. Не выдержав этой нечеловеческой пытки, я предпочла смерть иллюзии жизни. Горьких, тихих слов — безжалостным… — Мне уйти? Он молчал. И его молчание было самым красноречивым ответом. Самым страшным, но, увы, справедливым приговором. Все кончено. Все. Все, что складывалось годам по кирпичикам, по крупицам нежных фраз и поцелуев. Преград и преодолений. Смертей и возрождений. Все??? Наша красивая, волшебная сказка — для зрителей Битвы. И для меня лично — так просто и глупо сумевшей в нее поверить… Которой, видимо, не может быть в реальности. А я так хотела верить. И готова была, кажется, поверить снова. Если бы… Но он молчал. Да, я поймала себя на мысли, что мне хватило бы одного взгляда — слова, чтобы остаться — послав к черту все. Чтобы задушить в объятиях — не думая о том, что будет дальше. И будет ли? Но он молчал. А значит… Я не помнила, как начала собирать вещи, не веря, словно в замедленной съемке. Казалось, я стала безликой, мертвой тенью. Наверное, поэтому не было и этих соленых, глупых капель… Они еще будут. Совсем скоро… Когда смогу соображать. Когда я смогу поверить. Когда не смогу жить без этих бездонно-синих глаз… Моего любимого медиума. Увы. Эта Битва оказалась проиграна. Видимо, судьба. Точнее, нет. А там, как в том же дешевом фильме. Идти по улицам города безликой тенью. К чужому, знакомому дому. До боли родной двери. Почему-то бессмертно уверенная в том, что мне откроют. Что меня ждут. Что меня примут — как принимали много раз. Несмотря ни на что… Дверь открывается — и я буквально падаю в проем, подхваченная крепкими руками, нежность которых я еще не успела забыть. В которых я вдруг захочу уснуть и не просыпаться, как в той песне. И разрыдаюсь — так скоро и дешево. Вновь услышав до боли родной голосок. — Мэри, ну что ты плачешь? Неимоверным усилием выдавив улыбку — как только могу быть способна — хочу не расстраивать эту девочку. — Все хорошо Варь…сказка грустный. Тотчас узрев возмущенный взгляд ребенка на суровую мать. — Мама! Зачем ты читаешь Мэри такие сказки? — Больше не буду. Если ты, милая барышня, уйдешь в комнату, смотреть мультик, — мне, кажется, или голос Вике стал строже? В любом случае, девочка послушно удалилась, оставив нас наедине. Позволяя вернуться к грандиозной истерике. — Что тьеперь делать? — в отчаянии причитала я, схватившись за голову, не боясь затопить сей гостеприимный дом. Отрезвленная ушатом воды, неожиданно-циничного ответа: — Жить. Ждать. Все, что нужно, будет с тобой, а что не нужно — заранее утеряно, — черные глаза проникали в душу привычно пронзительно и отстраненно. Словно были рады!!! Ураган мыслей, вмиг разбредшихся по голове, вдруг сложился в ней дикой, шокирующей, но очень складной мозаикой. Так вот что! Она же… Она хочет, чтоб мы расстались! Готовая придушить эту Жрицу собственноручно, я лишь вонзилась в нее разъяренным, почти ненавидящим взглядом. — Ты специально, да? Ты нарочно все это делать? Райдос не шелохнулась. Только к равнодушию прибавилось и…недоумение! — Я, конечно, понимаю, у тебя стресс и все-такое. Но, что я сделала и, тем более, специально? Она издевается?! Казалось, я была впрямь готова ее убить… Но наружу вырвался только дикий, истеричный смех. — Только не надо мне тут? Я понять, все понять! Ты хотеть, чтоб Саша меня бросить! Ты хотеть меня! Ты поэтому менья трахнуть! — глаза Вики, кажется, стали больше. Гораздо больше. Вот актриса! — Я тебя что… — Райдос тряхнула головой, будто не понимая. — Погоди, когда? Я ответила приступом нового истеричного смеха. — Можно сказать, не ты соблазнить менья сегодня? Не ты подарить мне ночь любви? — казалось, вот-вот, и я задохнусь от смеха. А лицо Вики выражало крайнюю степень изумления, вдруг странно и дико переросшее в ужас. Отразившийся в одной фразе — будто сказанной себе под ңос. — Так это был не сон… Я застыла. Что это могло значить? Какой к черту сон? Она шутит? — Какой сон, Вика? Ты о чем говорить? Но она молчала — как назло, только нервно облизывая губы. — Вика?! Мое терпение было на пределе — когда она вдруг начала говорить, непривычно сбивчиво и медленно. — Понимаешь…тут такое дело. Ты можешь не верить мне. И трудно в такое поверить. Особенно, когда узнаешь все… — она замолчала, снова, видимо, надеясь сыграть на моих натянутых до предела нервах. — Вика… Наконец Райдос подняла взгляд — странный и пугающий. Темнее, чем когда-либо. И уж никак не соответствующий фразе, прозвучавшей в следующую минуту: — Дело в том, что… Я люблю тебя…