A Case Of You

Фиолетовый сумрак растекается по небу мучительно медленно, поглощая яркие оранжевые краски рассвета и ее весеннего мира, где воздух пахнет сладкой жимолостью и пряным вереском, а лепестки крокусов ласкают израненные ноги. Море затихло, и сиракузские рыбаки с опаской смотрят на горизонт. Она может увидеть все оттенки предстоящего шторма на их лицах даже с высокой скалы, услышать тихие молитвы ее великому дяде, которого называют сотрясаетелем земли. И ее бессмертное сердце сжимается в такт шумe нежной пены, обволакивающей серые и неприступные скалы белоснежным покровом. Затишье перед бурей никогда не бывает долгим: ее отец скор на расправу и гнев, поэтому она уже может ощутить, как золото в ее волосах приобретает голубоватый оттенок его молний, пока фиолетовые краски неба не чернеют, а чайки не спешат спрятаться в гнездах между острых камней. Она оборачивается: темная расщелина в зеленом бархате луга манит прохладой и шёпотом оставленных там обещаний, и на губах у нее появляется та самая улыбка, которая возникает лишь по воле трех неумолимых Мойр. Судьбы не спрашивают совета, распоряжаясь чужой жизнью, переплетая нити, завязывая узелки или разрезая их, но выбор — это то, что дано бессмертным и смертным в равном праве. Величайшая привилегия, требующая храбрости и импульса, зарождающегося где-то в сердце и заставляющего совершать безумства, подобные которым еще не знавал это молодой мир. Наверно, ей бы хотелось, чтобы Судьбы распорядились иначе, и ей на роду не было бы написано попасть в жаркие и мрачные объятия Смерти, но она лишь улыбается, слыша его зов из глубин земли. Она срывается с места тогда, когда небеса разверзаются, и дождь плотной стеной обрушивается на облюбованный ею луг, ломая колючие стебли роз и соцветия гиацинтов, и ей видит расплывчатое марево бездны впереди, будто ей позволяют заглянуть в будущее. Расщелина, путь домой, исчезает в бесконечных потоках воды, и ей остается лишь загребать тонкими пальцами липкую глину в отчаянье, смятении и адской агонии изнывающего от боли сердца, чью половину пытаются вырвать с корнем. — Персефона, — зовут ее небеса. — Вернись домой, Персефона. Ее лазурные глаза наливаются синевой грозового неба, что бушует над ее головой, и она бежит, разводя дождь руками, а деревья расступаются, словно приклоняя колени перед той, что была рождена повелевать весной и жизнью. — Возвращайся домой, Персефона, — приказывает бушующее далеко внизу море, высокими волнами разбивая рыбацкие волны о скалы. — Ты никогда больше не вернешься к нему. Буря становится сильнее, и она знает, чувствует, понимает, что мать борется с извращенной и неправильной любовью дочери, призывая на помощь силы, о которых молодая богиня и не знала до того момента, как колючие ветви шиповника не обвили стопы, пронзая нежную кожу. — Я не позволю ему вновь украсть тебя, — гулко отзывается теплый воздух, внезапно кажущийся таким удушающим и плотным, что она пытается развести его руками, чтобы вдохнуть полной грудью. Она падает на колени, силясь выбраться из ловушки, чувствуя, как дождь лишь усиливается, превращая окружающий мир лишь в бесконечную рябящую пелену, где нет ничего кроме боли разбитого сердца, загубленной любви и ослепительно белоснежных вспышек молнии. — Отец, умоляю, — рыдает она, прижимаясь щекой к ледяной земле. — Умоляю, позволь мне… — Возвращайся домой, Персефона, — слышится ей в оглушающем громе, и невозможно выдавить ни слова, невозможно воспротивиться и озвучить вслух свои желания, свои мысли, потому что она всего лишь юная девчонка, по сути совсем ребенок и нет в ней ни силы, ни света. Она тяжело дышит, глотая соленые слезы, так явственно отличимые от горькой дождей воды и стихает, ожидая, молясь своем отцу-громовержцу и дарящей жизнь матери, чтобы они позволили ей слиться с землей, как той нимфе, что убежала от домогательств ее брата. Молит дядю, великого сотрясателя земли, позволить ей обратиться пеной морской, раствориться в его безбрежных владениях. И вдруг земля под ее ладонями начинает гудеть, пульсировать, разогреваться, и она слышит, ощущает бешеный стук агонизирующего сердца. Его сердца. Оно зовет ее, сквозь толщу коры, сквозь пространство, время и все законы Вселенной, и Гея стонет под напором этой раскаленной любви. — Кэролайн, — поет ее кровь, когда она поднимает глаза к небу, и они становятся такого же цвета, как штормовая воронка у нее над головой. Брызги волн бушующего моря она ощущает на своих губах, душный воздух сжимается вокруг, заполняет легкие, но она слышит лишь его голос. Полный боли, отчаяния и ненависти к миру, что их разлучил. — Кэролайн, — недра Аида сотрясаются, разрушаются под гневом своего властителя, и она понимает, что не может позволить разрушить их, стереть дотла, потому что та доля, которую выбрали для них Судьбы — это нерушимая клятва, это пандемия и панацея. И небеса обрушатся на головы тех, кто решится пойти наперекор этой любви. — Вернись домой, Персефона, — молнии бьют вокруг нее, воздух электризуется, и в нем застывают золотистые крупицы, переливаясь в новых отсветах яростных вспышек, которые Зевс-громовержец нещадно обрушивает на землю, в надежде на то, что его всегда покорная дочь вернется туда, где ей самое место. Но там ли оно? Она встает на ноги, тонкий хитон промок насквозь, золотистые волосы змеями облепили тело: маленькая, потерянная девочка. Но в глазах ее бессмертный огонь, в них горит пламя нерушимой любви и великая власть, данная ей с рождения. Она не позволит им так поступить. Земля под ней затихает. Он ждет ее решения. Он боится его, он не желает терять, отпускать, делиться или уходить. Он не видит выхода, замкнутый и потерянный в своей тьме, забывший, что такое солнце и луна. Но она знает, что тени его царства означают то, что рядом свет. А свет всегда найдет дорогу туда, где в нем нуждаются. — Меня зовут не Персефона, отец, — выкрикивает она бушующей стихии, жадно хватая ртом дождевые капли. — Меня зовут Кэролайн. Мир содрогается под гнетом нерушимой вечной мощи, и Гея закрывает глаза, корчась от боли, что сотрясает ее тело изнутри и снаружи. Море выступает из своих берегов, летний зной раскаляет пространство и время, молнии бьют до тех пор, пока на месте бескрайнего луга не оказывается пепелище. Земля молчит, Небеса безмолвствуют, Аид сотрясают боль и ярость. Весна исчезла из этого мира.