Игрок

Надежда сирых талисман! Речам твоим не внемлю боле. Мне нет спасения от боли, И горек сладкий твой обман.

Он стоял в коридоре, наполненном тусклым дневным светом, сильно сжимая в руках джинсовку. Сухое «Фрэнки» звенело в ушах, возвращая в реальность, из которой он выпал. Веки с усилием закрылись, и он, словно в замедленной съемке, упал коленями на пыльную плитку двадцать первого этажа. На лице Фрэнка не было ни единой эмоции, все произошло слишком быстро, и он не успел до конца осознать ситуацию. Айеро не хотел воспринимать всерьез то, что Джерард настойчиво попросил его уйти. Он думал, что это шутка или совпадение, или еще невесть что, ведь Джерард никак не мог узнать, а если и узнал, то это недоразумение, потому что Фрэнк на самом деле не сделал ничего сверхплохого - он был уверен в этом на все сто процентов, считая, что вполне возможно простить ему этот поступок, который был сделан из лучших побуждений. Ведь он искренне любил Джерарда? И делал все, потому что хотел сам? Правильно? Айеро встал на ноги, отрицая всякую попытку его мозга напомнить о том, что он виноват. Потому что он… Не виновен? Джерард слишком импульсивный, слишком хороший, одно сплошное слишком. Если бы не Джерард, Фрэнк бы спокойно выиграл через неделю–две и сейчас бы пропивал нехилые деньги, посмеиваясь над потрепанными ребятами, которым досталось из-за него. Но нет! Эта личность бесцеремонно ворвалась в его жизнь, влюбила в себя, показала, что все чуточку лучше, чем он себе представлял, заставила его пойти на риск, а сейчас, побившись в истерике, не дав ему высказаться, выплевывает Фрэнка из своей жизни, как надоевшую мятную жвачку. Какая разница, какие у него помыслы были в начале? Разве Джерард сам не говорил, что надо жить настоящим? Фрэнк и жил настоящим, в котором находился в болезненно-сладком плену человека, из чьих губ «Фрэнки» звучало слишком хорошо, но не в последние мгновения их зрительного контакта. Грубо, жестко, язвительно – именно так было сказано это «Фрэнки», которое он так ненавидел, которое говорил его отец и подхватывала мать, несмотря на сложившуюся достаточно дружелюбную обстановку в их семье, его уменьшительно-ласкательная форма имени звучала неприятно, вызывая жуткие мурашки, когда кто-то говорил не от сердца, когда кто-то хотел нарочно задеть его; к слову, у них это получалось. Фрэнк достал крепкие сигареты из внутреннего кармана куртки. Он не курил, но пачка всегда была при нем: он раздавал направо и налево ненужное успокоительное, настоятельно рекомендуемое Бобом. Губы трепетно обхватили толстую белую палочку, готовые принять на свои ткани ядовитые смолы. Пальцы выудили из кармана штанов зажигалку и чуть не поднесли яркий огонек к сигарете. «Курить запрещено» висело рядом с противопожарной системой, готовой в любой момент облить водой. Фрэнк недовольно фыркнул и уверенным шагом пошел к выходу. Легкие кеды, надетые специально на теплый май, ступили на бетонный пол общего балкона. Чистый воздух ударил в голову, прочищая сознание от опьяняющего самого странного дня в жизни Фрэнка. Ему было плевать на высоту, она не значила для него ничего, просто девяносто метров под ногами, расстояние которое он был бы не прочь сократить один смелым прыжком. Расплескаться по земле в данную минуту было для него счастьем. Он подошел вплотную к кованой решетке, ограждавшей его от свободного падения, и осмотрелся: вокруг были многоэтажные дома, ничем не отличавшиеся друг от друга. Вдалеке виднелись грузовики компании, переделывающей парк на торговый центр. Ничего не менялось. Огонек добрался до конца сигареты, и горький дым захватил легкие Айеро, заставляя того утонуть в приступе кашля. Вторая затяжка выдалась лучше, и он уже ловил мнимый кайф от курения, навязанный табачными компаниями. Он вспомнил о первом их с Джерардом «свидании», когда последний, взяв его за руку, побежал между остатков снега, голых деревьев и парочке непонимающих людей. Каким красивым, живым и настоящим был в тот момент художник, желавший выпить вместе с ним. Его волосы, еще не успевшие окончательно выцвести и отрасти до безобразия, были растрепаны до предела, но ему шло; омут глаз затягивал в себя, в сознание приводил только живой блеск, который говорил о том, что Джерард задумал очередную авантюру. Ох, уж этот инфантильный Джерард! Сколько великого совершилось благодаря безалаберному отношению к тому, что может произойти через час! «Ужасно», - сказала бы мама. «Прекрасно», - ответил бы Фрэнк. Он улыбнулся, снова делая затяжку. Вдруг, резко слова Джерарда, сказанные в тот вечер влетели в его голову, раня своей прямотой: «Кто ты, блять, вообще?». Он не знал ответа на этот вопрос, потому что в своем понимании был ровным счетом никем и ничем, разве что паразитом, доставляющим проблемы родителям. Фрэнк не считал себя любящим или любимым сыном, не думал, что станет выдающимся человек в профессии, на которую пошел, он не имел больших талантов и особых стремлений. Джерард же буквально говорил ему своей любовью о том, что не нужно быть кем-то определенным, иметь гору достижений или большое состояние. Важно – любить, нужно – быть любимым. Сейчас он отнимал у Фрэнка единственное, что хоть как-то определяло парня, помогало ему справиться с жизненными проблемами, оставляя наедине с леденящим вопросом: «Кто ты, блять, вообще?». Фрэнк сплюнул, выбрасывая окурок вниз. Обломок сигареты плавно летел, пока не ударился об асфальт рядом с ногами знакомого широкоплечего мужчины с пузиком, стоящего около своей машины, переделанной под такси. Парень быстро вышел с балкона, возвращаясь под дверь художника. Он не решался постучать по знакомой двери, но состояние безнадеги, состояние полной обреченности и абсолютное одиночество навалились на него, и он сильно ударил по куску металла, стоящую на пути к Джерарду. Он решил, что не уйдет, пока художнику не надоест его ритмичный стук, и он не выйдет выслушать Фрэнка. Тишина оглушала, парень неуклюже переминался с ноги на ногу, подбирая слова будущего длинного монолога. Ему пришлось простоять бесконечные десять минут, прежде чем перед ним оказался художник, замотанный в черный шарф, сквозь просветы которого зияли яркие багровые синяки, оставленные Фрэнком прошлой ночью. Распахнутый плащ был накинут поверх все той же большой клетчатой рубашки, оголявшей ключицы. Он выглядел растерянным и беззащитным, когда встретился взглядом с Фрэнком. В нем не было ни нотки истерики или злости, которые присутствовали час назад. В него словно собрали вселенскую грусть, заставляя отдуваться за все человечество, атрофируя все другие эмоции, способные удержать сердце в целости. - Отойди, - сказал он хрипло, отодвигая парня в сторону с порога. Он хлопнул дверью и прошел к лифту. - Джи, ты все неправильно понял, послушай, - попросил Фрэнк, вставая напротив. – Я люблю тебя, я люблю тебя, так сильно, что мне кажется, я с ума схожу. – Он смотрел безумными глазами на парня, игнорирующего его, сотрясая руками пространство около груди. – Понимаешь, понимаешь, у меня не было другого выхода. То есть вообще не было. – Он запинался от нервов, осунувшийся за этот час апатичный Джерард доводил его до сильнейшей истерии внутри. – Пожалуйста, войди в мое положение, ты слышишь? – Он разводил руками в воздухе, переходя на крик, не в силах сдержаться от очередного безучастного вздоха художника. – Как ты об этом узнал? Джи? Может, ты все не так понял, или тебе не так объяснили? Джи? Да поговори же ты со мной, черт возьми! – Фрэнк толкнул его в плечо. Джерард пошатнулся и посмотрел на него. Полное безразличие к словам и эмоциям Фрэнка были отражены в болотных глазах. В них не было больше блеска, и омут, заволакивающий в бездну, тоже пропал. Это были обычные глаза цвета грязного забытого всеми пруда, заросшего тиной. В них осталась только апатия, сжирающая человека изнутри. Фрэнк побледнел. – Джерард, - сказал он серьезно. – Я ничего не записывал. Смотри: на нем нет ни единой записи. – Фрэнк достал из кармана диктофон и нажал на старт, четкий голос диктора, объяснявшего, как пользоваться вещью, раздался в тишине коридора. – Понимаешь, да? Я их обманул. Поверь, пожалуйста, я бы никогда не записал это. Джерард, эта бутафория. Для общего блага. Ну смотри: сейчас у нас пятьсот долларов и сохраненная репутация, в отличие от тех идиотов. В другом случае мне бы пришлось идти голым по всему колледжу и искать в долг денег, а потом и к ректору идти за документами. Джи, встань на мое место. Я виноват, что не рассказал все с самого начала, да, я дебил, но, знаешь, когда ты весь из себя такой милый и прекрасный лезешь ко мне обниматься, бережно целуя губы, которые вряд ли кто-то когда-то целовал не по пьяни, рассказать тебе, какой я подонок, было крайне сложно. – Он сказал это на одном дыхании и сейчас пытался наполнить легкие недостатком кислорода. Лифт приехал, Джерард безэмоционально вошел в кабину, игнорируя непрекращающийся поток слов. – Да скажи ты, блять, хоть что-то. Я тут помираю ментально! – В отличие от Фрэнка, Джерард по-настоящему умирал. Его сердце билось медленно, ровно: он погряз в равнодушии. Оно потихоньку съедало его, забирая все самое хорошее. Он будто не слышал признаний и оправданий кричащего Фрэнка. Он словно не видел разрывающего в эмоциях парня. Он как будто никогда и не испытывал ничего к этому странному типу. Джерард умирал у всех на глазах, но никто не видел. – Твою мать! – выругался парень, сплевывая в лифте, когда Джерард снова ничего не ответил. – Скажи мне, что я тебе не нужен, скажи, что ты меня не любишь. Давай! И я уйду. Оставлю тебя в покое! Ну же… Скажи четыре простых слова, даже пять: «Ты мне не нужен, Фрэнки». И я уйду, да. – Он закивал головой в знак согласия со своими словами. На улице был слышен детский смех, доносившийся с площадок соседних домов. Знакомый мужчина, стоявший у капота старенького автомобиля, кивнул Джерарду и сел за руль. – Куда ты? – возмутился Фрэнк, останавливая парня, когда тот хотел было открыть дверь такси. - Фрэнк! – крикнул Джерард, сильно толкнув его в сторону. – Это не имеет никакого значения теперь, но все же подумай: почему ты не сделал это с самого начала. – Джерард говорил спокойно, но в глазах все же была капелька обиды, которую тут же подавила апатия. – Почему ты не обманул их раньше? К чему ты ждал, когда все произойдет? – Его хладнокровный тон доводил до тошноты. Он поднял глаза на растерянного Фрэнка, открывая дверь пассажирского сиденья. – Может, потому что тебе самому было важно выиграть, независимо от результата? Может, потому что ты оттягивал момент, чтобы насладиться выигрышем сполна? – Он сел в машину и хлопнул хлипкой дверцей. - Нет, стой, не уезжай! – Фрэнк подбежал к окну машины, цепляясь пальцами за поднимающееся стекло. – Дай мне все объяснить! – Пальцы поднимались все выше. - В Ла Гардию*, пожалуйста, - попросил Джерард. Мужчина кивнул. Глаза Фрэнка округлились от шока, он убрал пальцы, направляя их к заблокированной двери. - Куда?! – закричал он, но его никто не услышал. Машина тронулась и через минуту была далеко от Айеро. Парень стоял, смотря вслед отдаляющимся прекрасным чувствам, свободе и любви. Он остался один на один со всеми страхами, переживаниями и мыслями, от которых его защищал Джерард, ставший для него единственным спасением, которое он удачно обменял на целых пятьсот долларов.