Игрок

Мой взор тебя рисует и во сне И будит сердце, спящее во мне.

Сквозь зашторенные окна в комнату пробиралось редкое солнце, заполняя пространство тусклым дневным светом. Пыль летала в воздухе, оседая на стопках книг, зеленом диване и легких парня, лежавшего пластом уже больше суток. Кожа покрылась мурашками из-за образовавшегося сквозняка, все тело затекло, а живот болел от голода, но он не обращал внимания на неудобства. Ему было все равно на них, главной его проблемой, из-за которой он забывал моргать стало то, что Он уехал. Фрэнк не хотел даже в мыслях называть его имя, потому что боялся, что вспомнит все слишком ярко, слишком остро. Сейчас он не чувствовал ничего и одновременно все, и это было, как минимум, странно, и из-за всех этих недопониманий, обреченности и внутренней опустошенности он умирал. И он бы принял это, если бы не понимал, что для него он останется придурком и он не будет плакать на его похоронах. Никто не будет. Мысль об этом впивалась маленькими острыми зубами в сердце и душу, выгрызая сущность парня. Физическая боль стала обыденной, но к чувству отвращения к самому себе привыкнуть было невозможно. Каждый раз, когда он получал деньги за секс с выбранной девушкой, его накрывала волна тошноты к собственной персоне. Ему хотелось вывернуться наизнанку, помыться с кислотой или отодрать свою личность наждачкой. Как же он себя ненавидел первые часы после полученных денег! Но потом, сказав себе, что это было в последний раз, снова соглашался на условия Боба. Потому что не мог отказать? Потому что для него было важно почувствовать сладкий вкус разочарования и услышать шелест двадцати однодолларовых купюр? Потому что ему нравилось чувствовать себя последней шлюхой с конкретным тарифом? Он не знал и всей душой ненавидел себя за это. «Почему ты не сделал этого раньше?» - раздавался хриплом голосом вопрос, приводившим его в ступор. Он ломал голову над ответом, погружаясь в еще большее самобичевание. Действительно, почему нельзя было разыграть этот спектакль раньше? Сейчас бы он смог проводить время с Джерардом, крепко забыв о прошлом. Почему? Почему ему не пришло это в голову раньше? Он разрывался внутри себя, кричал и плакал, и то, что происходило внутри него парализовало. Он побледнел и осунулся, кожа отливала желтым, глаза покраснели, по краям скопились засохшие выделения, губы потрескались, слегка посинев от холода. Фрэнк был похож на труп, и впервые его внешность соответствовала чувствам. «Я бы весь мир продал за ночь, проведенную с тобой», - подумал он, и тут же горько рассмеялся в тишине над абсурдностью фразы. Он вспомнил, как скользили его пальцы по мягкой коже в ту ночь, какими чувственными были его губы и каким же красивым он был в тот момент с капельками пота на лбу, беспорядком в волосах, выражением абсолютного упования моментом и доверием в блестящих глазах. Фрэнк подавился слюной и вместе с кашлем выплюнул наружу свои легкие, наполненные ядом разочарования в самом себе. В ту ночь он не думал о возможном выигрыше, не думал и не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме парня, чьих рук касания были невообразимым электрическим зарядом, губы которого доводили до грани, а выразительные глаза, смотрящие заботливо и доверительно, вызывали ни с чем несравнимые чувства. В мысли Айеро порочная идея пробралась только на рассвете, когда он увидел улыбающегося во сне Джерарда, свернувшегося клубочком около него. Паника нахлынула на Фрэнка, и первое, что пришло ему в голову, – покончить со спорами раз и навсегда. Он был вне себя из-за страха больше никогда не увидеть его, и, словно под опиумом, Фрэнк пошел на чудовищную авантюру, переросшую в тотальную катастрофу. Находясь в настоящем, до Фрэнка доходила простая истина – Джерард бы простил. Он бы простил все, что угодно, если бы Айеро сказал правду, если бы не пытался его обмануть. Если бы… Дверь комнаты распахнулась настежь, и в холодное помещение вошел Ларри в одних трусах. Он не сказал ни слова, пока не подошел ближе. - Ты как? – спросил он, переминаясь с ноги на ногу. Фрэнк сжал губы и с усилием повернул голову на звук. – Холодно у тебя тут. - Иди ты нахер, Ларри, - сказал Фрэнк безэмоционально. – Может, тебе холодно, потому что ты ходишь голышом? Никогда не задумывался, что это не очень вежливо хотя бы по отношению к Лорне? – добавил он уже с большим энтузиазмом. - Да, я помню про хер, Фрэнчоус, ты послал нас туда еще день назад, но сердобольная Лорна интересуется, все ли с тобой хорошо. – Он не злился на Айеро из-за сказанного: Ларри понимал, что ему сейчас тяжело, хотя даже не догадывался почему. – Она просила напомнить, что у тебя экзамены через неделю начинаются. – Фрэнк проигнорировал его заботу, и Ларри, хмыкнув, вышел в общий коридор, сообщая Лорне о том, что им вдвоем стоит сходить нахер. Учеба не имела никакого значения, экзамены и подавно. Для Айеро смысл во всем был утерян еще в начале старшей школы, но Фрэнк понял это только после резкой пропажи его из его жизни. Именно ради него парень улыбался, потому что знал, что тому нравится его улыбка. Из-за него Айеро не ходил на вечеринки, потому что спешил поговорить о старом стихотворении. Все было по-другому рядом с ним. Яркое, красивое, необычное. Эти два дня были дня него адом, потому что его не было, как будто никогда и не существовало, и Фрэнк, привыкший к теплоте с его стороны таял на глазах, понимая, что как никто другой виноват в его отсутствии. Было бы неплохо узнать, куда он полетел, и полететь следом, но Фрэнк этого не делал, как, в принципе, не делал ничего; только лежал, колол свое сердце жгучими обвинениями с воспоминаниями вперемешку и плакал без слез.

***

Джерард до аэропорта не доехал, но и вернуться в квартиру не смог. В его некогда уютном маленьком убежище все источало присутствием лживого Фрэнка, которому по своей глупости он решил довериться. Сколько раз за свое существование он убеждался, что нельзя никому верить, нельзя впускать в свою жизнь никого. И что он сделал снова? Правильно ли было давать шанс? Надеяться, что в это раз все будет по-другому? Он сидел в узком пространстве, которое сложно было назвать комнатой. Стены, сохранившие слюни, стоны и крики предыдущие гостей, давили на парня, сидевшего на запятнанном матрасе, чью простынь не удосужились поменять. Ему было все равно на тоскливую атмосферу вокруг, яркости хватало в его сердце, обливавшимся все возможными эмоциями. Джерард вертел в руках пачку сигарет, купленную сгоряча. Он не любил, когда курил его отец, пропахший табаком с ног до головы. Ему были неприятны пожелтевшие зубы отца, покрытая рытвинами кожа, а сухой кашель, перераставший в удушье, доводил до легкой паники. Джерард быстро вставил сигарету между зубов. Зажигалка находилась в плаще, оставленном на спинке кресла, он, вскочив с кровати, сделал неуверенный шаг. Надо ли оно ему? Кончик сигареты, находившийся во рту, размяк. Он закатил глаза и, сократив расстояние, достал тонкую пластиковую емкость с бензином и поджег другой конец палочки-убийцы. Он медленно затягивался и так же медленно выпускал дым из легких, заполняя пространство туманом. Он вытянул вперед руку и попытался дотронуться до серой краски, витавшей в воздухе, но как только длинные пальцы коснулись дымки, все пропало. «Неплохая метафора, - подумал он. – Все мы исчезаем, как только до нас дотронутся чужие пальцы». И ему опять в голову залез Фрэнк. Веселый парень с интересным взглядом на мир, с теплыми руками, которые обнимали слишком крепко. Джерард улыбнулся. «Фрэнк. Чертов Фрэнк!» - врезалось ему в голову, и улыбка тут же сменилась обидой. Он не мог понять и принять того, что сделал Фрэнк. Ему было обидно не за то, что он, якобы выносил их личное на всеобщее обозрение, он знал, что Фрэнк не стал бы этого делать, но сам факт того, что он хотел его серьезно обмануть, доводил до самоненависти. Почему он так поступил? Неужели Джерард настолько придурок, что его можно и нужно обманывать? Или слова Джерарда ничего не значат, его доверие, его чувства, его эмоции, действия никого не волнуют? Ими можно легко распоряжаться? И если это так, то почему надо было давать надежду? Зачем стоило говорить о взаимном интересе, слушать его бредовые мысли, отвечать на его жесты и еще миллион «Почему», которые разбивались о стеклянные глаза Фрэнка, пытавшегося ответить на эти вопросы. Джерард чувствовал себя хуже проститутки. Той ничего не обещали, не пытались влюбить в себя и заплатили за работу. Ему же пообещали многое, разбивая сердце невыполненными обещаниями, его обманули и использовали, как расходный материал, как еще десятки девушек, оставшихся с ложными надеждами. Джерард чувствовал похожее уже не впервые, но тогда все было мягче, все было предсказуемо, и, как сам он понимал, без особых чувств. Телефон вибрировал на прикроватной тумбочке, но он, втянутый в омут размышлений, не сразу заметил характерный звук. - Да? – ответил он хрипло, закашлявшись. - Ты тогда так быстро с места рванул, - говорил баритон человека, ставшего невольным участником его личной жизни. – Я забыл тебе сказать, что Фишер просил тебя подойти к нему на этой неделе, максимум в понедельник. У него какие-то там вопросы… – Голос замолчал, а потом потянув немного, робко спросил: - Ты знаешь Айеро? Вы знакомы, да? - Спасибо, я приду в понедельник, - сухо ответил Джерард, бросая трубку. Руки немного тряслись от всплывшей в голове картины радостного парня, беззаботно говорившего о "некой очередной шлюшке Айеро мужского пола, проделывающей незабываемые вещи". Он вытер со лба капельки холодного пота, образовавшиеся от слов, напомнивших то роковое утро, в начале которого он был безумно счастлив и которое закончилось подробностями из жизни азартного человека по имени Фрэнк Айеро, чье имя знает каждая вторая девчонка, отдавшаяся коварному обольстителю за приятные слова. Джерард лег на жесткий матрас и поджег еще одну сигарету. Фрэнк говорил искренне, казалось Джерарду, но после слов его одногруппника, он не был уверен даже в той фразе, что Айеро любит простой черный кофе. Неужели он притворялся? Неужели ему ничего не стоило перевоплотиться в образ человека, зацепившего Джерарда? И все его слова – пустой звук, все его смущения, неловкие движения, и тихие стоны – лишь завораживающая актерская игра? Но так сыграть невозможно! Или Айеро – великолепный актер от рождения, выбравший не тот жизненный путь? Джерард сомневался во всем, но в одном он был уверен на сто процентов – нельзя никогда доверять людям снова. Они обманут, они посмеются, они сделают больно. Все усилия, все живые эмоции и чувства растопчут, потому что всем плевать на тебя и твое разбитое сердце. Это есть правда. Но кто не ошибается? Ведь, может, найдется исключение? Любовь, безусловно, великое чувство, способное растопить обросшее льдом грусти, недоверия и обиды сердце. Из-за любви прощают проступки, сделанные по глупости, любовь все объясняет. Разве нет? Главное – не перепутать настоящую любовь с лживой, ошибочной и никому ненужной.