Thanks for nothing

      Она извиняется.       Ну, не совсем…       Мы сидим на скамейке рядом с домом и курим. Несмотря на долгие летние дни, уже начало темнеть. Солнце настолько красное, что напоминает пятно пролитого гранатового сока. Если верить приметам, то завтра будет холодно. Но обычно они не работают.       Особенно в июле.       Сара говорит, что ей очень стыдно.       — А вот и нет.       Медлит, но всё-таки соглашается. Но теперь она утверждает, что я на её месте поступила бы точно так же.       — Ладно, забыли…       Она рассказывает, какой он замечательный. Про единение душ, про то, какой он приятный собеседник. Я чувствую уколы ревности. Инъекции ментального ботокса прямо в душу. Растекается токсином внутри и вызывает во мне паралич положительных эмоций. Дым в лёгких только добавляет яда. В таком состоянии невозможно радоваться за другого. Ужасный человек.       — А что с твоей книгой? — я уже готова спросить что угодно, лишь бы съехать с темы.       Сара так увлечённо рассказывает про Алекса, что кажется, она может весь вечер так просидеть, выкладывая мне размытые факты из его биографии. На самом деле его зовут Саша, но, чтобы выглядеть более стильным, он представлялся всем Алексом. Сара переспрашивает.       — Книга. Ты решила, о чём?       Она энергично кивает, роется в сумке и демонстрирует свой блокнот. Это будет романтический детектив или детективный роман. Я несильна в определении жанров. Героиню от маньяка спасает молодой следователь по имени Александр, какая прелесть. Я морщусь, как от кислого лимона, листая заметки. Сара не замечает этого, набирая смс. Пальцы ритмично стучат по сенсорному экрану.       В знак благодарности героиня решает стать его личным помощником, чтобы вместе выследить преступника, романтические шуры-муры, ну и так далее… Уже даже готово название — «Улики любви».       Я стараюсь не переборщить. Щепотка лести, небольшое замечание по поводу какого-нибудь пустяка, комплимент и побольше слов поддержки. Идеальное блюдо. Вот она — обратная сторона дружбы. Особенно женской, где обе достаточно чувствительны и ранимы в отношении критики. Но по-другому я просто не хочу. Не хочу портить настроение, выглядеть надменной или провоцировать конфликт. Глупо это всё. Всё равно мы все врём. Без этого никак. Ты или врёшь, или молчишь. Таков алгоритм.       Сара спрашивает про мою партнёршу с семинара. Я буквально отмахиваюсь от этого вопроса и кидаю бычок в урну.       Если по Томпсону жизнь должна быть оглушающей поездкой, то моя скорее похожа на небольшой туристический рейс, после которого выходишь и думаешь: «Блин, надо было всё-таки купить ту сахарную вату/сумочку/сувенир (нужное подчеркнуть)». Просто и безопасно. Никаких рисков. Возможен побочный эффект в виде сожаления о своём существовании.       А я не против. Но стараюсь свести «побочку» к минимуму.       Один из главных врагов человечества — сожаление. Именно поэтому новая ведущая доктрина моего существования запрещает мне сожалеть о своих же поступках.       Это уже произошло, момент твоей жизни стал именно таким, секундная стрелка шагнула вперёд. Ничего не изменить. Не надо.       Поэтому всегда делай так, как тебе хочется. Для этого нужно уметь прислушаться к себе, своим желаниям. Изучить личную бездну настолько, чтобы предугадывать мысли на шаг вперёд. Звучит безумно. Но иначе очередная бессонная ночь подойдёт к концу, а ты будешь думать о какой-нибудь глупой ерунде, которая умудрилась затронуть струны твоего нутра и осесть внутри тяжелым осадком. Ты не готов к последствиям и будешь мучиться в ожидании неизвестного, хотеть лишний раз переделать вселенную.       Вот не надо так.       Я пытаюсь с этим бороться.       Вдох. Вычеркни лишнее. Выдох. Всё было сделано правильно, ты молодец.       Да, я выкинула лист. Нет, мне не стыдно. Да, мне не нравится Алекс. Нет, я не скажу об этом Саре.       Готово.       Англия. Думай об Англии.       Он позвал её на свидание.       Я представляю Йоркский Кафедральный собор, его огромные средневековые витражные окна. Лучи проходят сквозь них, окрашивая лицо всеми цветами радуги. Жёлтый самый тёплый.       Они пойдут в кино на выходных. На тех самых выходных, когда мы планировали устроить вечер классических фильмов ужасов. Выходные, когда не спим всю ночь, делимся последними сплетнями и смеёмся над старыми неудачными спецэффектами. Но она, кажется, забыла об этом.       Я иду по равнине с короткой зеленой травой. Будто залезла на классическую заставку Windows. Касаюсь пальцами каменных неровностей Стоунхенджа, слушаю голоса мудрых друидов из прошлого. Окунаюсь в шабаш старых волшебников и волшебниц. Мы танцуем у костра. Его языки лижут нам ноги. Теперь небо серое и холодное.       Я чувствую некую ответственность.       Я спрашиваю про Алекса. Имя неприятно липнет к зубам. Я спрашиваю: чем он занимается? Сара пожимает плечами и морщится от внезапно прохладного порыва ветра.       Где он живет?       Она делает вид, что пытается вспомнить, но вспоминать нечего.       А на какой фильм вы идете?       — Это что, допрос?       А что ты вообще о нём знаешь?       — Ну… Он любит детективы.       Я вытаскиваю ещё сигарету.       Мне звонят в два часа ночи.       Я слышу всхлипы. Влажные хлюпающие звуки, сопровождающиеся тихими подвываниями.       — Алло?       Слышно, что невидимый собеседник старается тихо высморкаться.       Голос хриплый, словно после многочасовой истерики. Она говорит, что ей страшно. Очень страшно.       Кристина.       Она не уверена, что сможет решиться. Она понимает, что это её долг. Долг — открыть миру правду.       Ну вот опять. Кто-то кому-то что-то должен.       Хочется спать. Кристина начинает завывать с новой силой. Стоит прикрыть глаза, и я воочию вижу, как её пухлые щёки становятся влажными от слёз. Они текут дальше, смешиваются с носовой слизью, некоторые доходят до подбородка и солёными каплями падают на пол. Плачущие люди всегда выглядят глупо и некрасиво. Только в фильмах герои и героини смахивают кристальные слезинки с пушистых ресниц, а гримаса страдания больше похожа на лик мраморного ангела. В жизни всё не так. Твоё лицо краснеет, подбородок начинает мелко и нелепо трястись, ну и так далее. Сами знаете, как оно.       Жертва. Вечная мученица. Кристине очень хочется быть такой. Но нужна публика. В эту ночь ею стала я.       Неправильный выбор. Её неразборчивые бормотания я слушала около минуты. Сброс.       Она звонила мне каждую ночь: во вторник, в среду, в четверг… И так до самых выходных. Всегда в разное время, но только один раз. Стоило мне сбросить, и больше она не тревожила. Я постоянно молчала. Почти. Откуда Кристина знает мой номер, я так и не спросила.       — Как думаешь, в чём смысл жизни?       Сара задает этот вопрос внезапно. Выстреливает, словно из пушки. Мы пошли на ночной сеанс в кино. Сегодня пятница, а по будням на такие билеты огромные скидки. Она сидит напротив, взяла в руку попкорн и рассматривает его, будто он знает все ответы. До сеанса двадцать минут. Воздушная кукурузина так обильно полита карамелью, что похожа на янтарь. Я не успеваю сказать что-либо.       — Чем больше я над этим думаю, тем печальнее становится. Иногда мне кажется, когда-то я знала правильный ответ, но забыла. Может, истина на самом деле настолько убога, что я специально её не помню? Может, она и не стоила того, чтобы её знать?       Она закидывает попкорн в рот и тут же жмурится. Сперва от удовольствия, потом от боли. У Сары тонкая эмаль, поэтому зубы часто сводит от сладкого. Она слишком любит карамель.       — Наверное, поэтому у рыбок такая короткая память. Чтобы не грустить слишком много. Они и так плавают в собственном дерьме, вечно голодные и с глупыми глазами.       Что-то случилось?       — Нет.       В это не поверил бы даже конченый идиот. Просто выжидаю. Она всё равно расскажет. Остаётся пятнадцать минут. Десять. Пять. Я тереблю в руках билет. Пора идти в зал, иначе пропустим всю рекламу.       — Так и будешь молчать?       Оказывается, она сверлила меня сердитым взглядом всё это время. А я и не заметила.       — В тот раз тебя было просто не заткнуть.       Слишком сложный ребус. Можно открыть ещё букву? Хотя, я уже догадываюсь, из-за чего всё.       Всё из-за того расспроса. Про Алекса. Я даже не знаю этого человека, а он уже доставляет сплошные неудобства. Если мы когда-либо ещё встретимся, обещаю себе, что постараюсь его не прибить. Но только постараюсь. Радует, что Сара насторожилась тогда и всё-таки пыталась хоть что-то о нём узнать. Огорчает… почти всё. Они, вроде как, поссорились. «Вроде как», в переводе с языка Сары, — сообщения в чате без смайликов. И в этом виновата я. Что посеешь, то и пожнёшь.       А дальше…       Дальше уже ссоримся мы. И без всяких «вроде». Меня бесит, что этот мудак так её волнует. Её бесит, что я считаю его мудаком. Слово за слово…       На фильм мы не пошли. И, казалось, что всё как обычно: я вспылила, она продолжила. Покипятимся пару дней при максимальных температурах, выпарим негатив, отфильтруем ненужное и вернёмся к точке сброса. Вот только кто-то великий сказал ещё давным-давно о человеческих взаимоотношениях… Боюсь, не смогу воспроизвести дословно. Но хотя бы своими словами. А смысл в том, что каждый человек — отдельная химическая система (или соединение, кому как проще), поэтому когда люди хоть как-то контактируют, то вступают в реакцию. Следовательно, человек не только изменяет собеседника, но и меняется сам. И так всю жизнь. Человек не статичен, как это иногда кажется, он необычайно гибок и изворотлив. В хорошем смысле этого слова.       Поэтому сейчас я думаю, что этот парень, этот «мистер-загадочный-любитель-портить-отношения-между-друзьями», уже начал менять Сару. Мне не нравятся перемены. Особенно, если они начинаются со ссоры.       Я всегда любила продумывать разные планы. План «на случай внезапного пожара», «если моя кошка сломает лапу», «на случай отчисления из института», «если собьёт машина» и так далее. Некоторые чёткие до безобразия, где каждый пункт расписан на подпункты с полной и точной инструкцией, другие же более абстрактны. Но они есть. Кто-то называет это паранойей. Больше предпочитаю термин «предусмотрительность». Я стараюсь продумать как можно больше вариантов, не позволить жизни застать себя врасплох. Но это невозможно.       У меня не было плана «что делать, если Сара влюбилась в придурка» (поправка: в потенциально опасного придурка).       Мне уже сейчас хочется всё о нём знать. Чтобы пришёл кто-нибудь и выложил две-три толстые папки с его именем на развороте. Чем увлекается? Цвет глаз? Детские страхи? Психические отклонения? Не хочу врать — если у него найдётся несколько нелицеприятных страниц биографии, то я буду только рада.       Если посмотреть на небо, не будет видно ни одной звезды. Мы с Сарой пошли разными путями, но живём в одном доме. Всё равно встретимся. Глупость какая-то. Стоя у подъезда, я пытаюсь разглядеть хотя бы одно созвездие, но вижу лишь несколько спутников и бумажные фонарики, которые так любят запускать сладкие парочки. Когда-то звёзды были большими. Я жила в деревне и каждое лето любовалась ночным небом. Фонари никогда не работали на нашей улице, было ужасно темно. Идеально для наблюдения за гигантскими газовыми шарами, летящими в вакууме. Мы смотрим в далёкое прошлое, разве это не чудо?       Очень трогательное воспоминание. Тогда звёзды были больше, дружба крепче, а жизнь проще. Святое неведение.       Поднимаясь домой, я уже продумываю план перемирия. Как мы напишем друг другу, что были неправы, отметим всё это за бутылочкой пива и романтической комедией. Но стоит вспомнить причину, и я опять злюсь, а исполнение задуманного откладывается в моём ежедневнике ещё на несколько дней. Это обидно. Хочется скорее лечь спать, чтобы всё смягчилось в памяти, как бельё после хорошего кондиционера.       Я даже забыла про Кристину.       А она нет.       На часах половина третьего утра.       Хотелось высказать ей всё, что на самом деле думаю. Без прикрас, без вежливых словечек и мягких оборотов. Плеснуть кислотой личного мнения прямо в лицо и скрыться, зарывшись с головой в одеяло.       Она говорит, что уже совсем близко. Вот он — момент истины. Почти не страшно. Словно крестоносец, она идёт на борьбу за свои убеждения, свои идеалы. Кажется, будто недавно пересмотрела фильмов про Жанну-д`Арк и Индиру Ганди. Словно даже слова ей написал специальный сценарист и пустил бегущую строку перед глазами. Она так торопится, еле успевает перевести дыхание и сглотнуть слюну.       Её пыхтения невероятно раздражают.       Внезапно она начинает говорить про звёзды. Что обязательно расскажет, какие они на самом деле. Потом говорит, что выпила сегодня клюквенный морс и у неё началась изжога. А когда шла мимо зоомагазина, увидела милого чёрного котёнка.       Как будто мне это интересно. Я не похожа на аудиодневник, и ей стоило об этом знать.       Но она всё пытается уложить свою жизнь в минутный телефонный разговор. Болтает обо всём, что произошло или происходило когда-либо. Теперь я знаю, что в детстве она ела песок, носила местному бродяге домашние котлеты из жалости и всегда списывала домашние задание у соседки по парте. Дальше я не поняла.       Она начала говорить ещё быстрее, при этом захлебываясь слезами. Слышать чужие страдания, когда у самого кошки скребут, — очень утомительно. У всех есть проблемы, но это не значит, что надо посвящать в них окружающих.       Цикл замкнулся. Всё началось слезами и чужими откровениями, ими же и заканчивается.       — Я ведь делаю благое дело, да? Миру будет только лучше?       Раздражение зашкаливает, переходя во вспышки гнева. Я ловлю себя на мысли, что некоторым проще думать, как сделать счастливым мир, а не одного единственного человека. Очередной иррациональный парадокс.       Она продолжает говорить, но всё, что слышу, это — «Я жертва, невинный агнец, который спасёт вас. Боготвори меня! Люби меня! Мне страшно».       Я устала. Устала слушать людей. Быть копилкой чужих эмоций. Дошла до точки.       Пластмасса под моими руками жалобно трещит, когда я с силой сжимаю телефон. Кричу так громко, что сама пугаюсь собственного голоса. Капельки слюны попадают на экран, преломляя свет. Я даю выход эмоциям. Сейчас я говорю не только с Кристиной, я говорю со всем, что меня раздражает. В какой-то степени это относится и к моей лучшей подруге. Помните о моей новой доктрине? Прямо сейчас я её нарушаю. Вот оно — моё «откровение»:       — Да сдохни ты уже наконец! Сделай миру одолжение! Ты больная! Просто поехавшая корова!       Всего пара слов, а я уже жалею об этом разговоре. Никогда не говори то, что сам не готов услышать. Золотое правило нравственности. Что-то вроде того.       Становится тихо. Настолько, что слышно тиканье настенных часов. Никто не бубнит и не рыдает. Больше никаких детских секретов и ностальгических воспоминаний. Я всматриваюсь в телефон, чтобы понять: идёт ли ещё вызов, или она бросила трубку. Она никогда не отключалась первой…       С экрана на меня смотрят меняющиеся цифры:       3:53       3:54       3:55       «Вызов завершен».