Thanks for nothing

      Не нашлось моего размера.       Последнюю пару забрали прямо перед носом. Специальные туфли для боулинга, которые мне дали, ещё хранят тепло чужих ног. Одинаково уродливые и одинаково вонючие на всех. Парень за стойкой неуклюже передаёт их мне вместе с номерком от гардероба. Они минимум на три размера больше. На застиранной майке работника клуба все ещё можно различить принт «SEX INSTRUCTOR». Я смотрю на надпись, а потом на его унылое лицо с недельной щетиной и крошками от чипсов в уголках губ.       Потрясающе…       Одноразовые носки, напоминающие мини-бахилы, не помогают мне отделиться от мерзкого тепла. Как бы я ни желала абстрагироваться, осознание того, что мои ноги так не потеют, вызывает нервную дрожь по всему телу. Запах противогрибкового спрея проникает в нос и обволакивает легкие. Ну, мне так кажется. Может, надо просто привыкнуть.       Лучше бы выбрала кино.       Почти все дорожки забиты. Я немного опоздала, поэтому сейчас стою с глуповатым видом и пытаюсь найти их глазами. Опять казалось, что затопила соседей, отравила всех газом и спалила дом дотла. Еще и кошку забыла покормить, разумеется. А дверь на замок закрыла? Уже неважно.       Нервно поправляю очки на переносице и стараюсь незаметно подтянуть сползающие капроновые колготки. Вырядилась, как дура. Ох уж это нелепое желание всеобщего одобрения. Оправдываешь людей в своих глазах, а сам не можешь себе позволить просто побыть собой. Будто бы тот факт, что я могу кому-то не понравиться, представляет смертельную опасность.       «Код красный! Код красный! Ему не нравятся юбки ниже колена! Срочно пришлите бригаду по адресу… О, нет! Всё серьезнее, чем мы думали! Она забыла матовую помаду, а ее сумочка не сочетается с туфлями!»       Смех, да и только.       Хотя, если уж совсем честно, быть максимально естественными у нас получается только в гордом одиночестве. А многие люди и вовсе проживают целую жизнь, так и не узнав, какие же они на самом деле. Для всех мы разные. Иногда даже для самих себя. Я вижу темноволосую кудрявую макушку на одном из диванчиков. Все они как на подбор — кислотно-оранжевые. Они что-то мне напоминают. Сразу видно, начальство здесь любит экономить на химчистке, затирая все пятна на мебели сильными растворителями, которые убирают не только грязь, но и краску. Белёсо-рыжие причудливые круги и кляксы похожи на следы от йогурта. Или даже чего похуже. Все это заведение уже пропиталось старостью. Но не той приятно-ветхой, какой веет от заброшенных домов. Эта — липкая и тягучая. Словно кто-то наступил на фруктовую жвачку и теперь постоянно прилипает ботинком к полу.       Они сидят и мило щебечут о чём-то. Сара вся такая галантная и утончённая, даже в этих дурацких туфлях. Она это умеет.       На одной дорожке подростки нарочито громко кидают шары. Я вздрагиваю после каждого броска. Судя по недовольным лицам, распивающим диетическую колу, и злым взглядам, направленным в уголок барной стойки с необычайно широким барменом, они надеялись, что им продадут алкоголь. Один из них косится на меня, когда прохожу мимо. Не хочу быть здесь. Эта мысль огромным транспарантом кочует в моей черепушке. Кегли жалобно падают на лакированную поверхность. Дерево об дерево.       Я делаю шаг и закрываю глаза.       Вдох.       Серые скалы фьорда раскрывают мне свои объятия. Морские капли оставляют соль на моей коже. Тихо. Только ветер свистит в ушах. Я зарываюсь руками в мягкий мох, глажу шершавого гиганта. Вожу кончиками пальцев по воде, нарушая гладь.       Выдох.       Кто-то выбил «страйк». Кегли опять плачут.       Я наполняю легкие кислородом.       Мягкий свет фонарей растекается по набережной Бергена, словно топлёное масло. Я иду вдоль фасадов под пристальным взглядом деревянных ангелов. Руны горят в окнах домов, отражаются в моих зрачках. Где-то вдалеке кричат чайки. Они счастливы.       Диафрагма и межрёберные мышцы расслабляются, грудная клетка спадает, уменьшаясь в объеме.       Выдох.       Я стараюсь быстрее обойти чужие диваны. Пятки постоянно выпадают из обуви, из-за чего туфли шлёпают меня по ним, будто бы подгоняя. Эта сладкая парочка выглядит органично и умиротворённо, а я ощущаю себя дважды идиоткой. Хочется просто развернуться и скрыться в неизвестном направлении. Желательно в другой стране…       Даже не притронулись к шарам, судя по таблице на дешёвом мониторе над дорожкой. Она кокетливо смеётся и потягивает через трубочку коктейль, напоминающий «Мохито», в нём столько нелепой зелени и льда! Удивительно, что в бокале нашлось место и для напитка. У Алекса, кажется, виски с колой, а ещё — ослепительно белые зубы. Словно два ряда мятной жвачки «Orbit».       Сара замечает меня. Прежде чем махнуть рукой, она оценивающе пробегается взглядом.       Ухмыляется.       — Ты припозднилась.       Вот ведь сучка.       Работает только половина ламп. И та освещает лишь дорожки, всё остальное тонет в полутени. Я присаживаюсь со стороны подруги и пытаюсь скорчить самую доброжелательную рожу из всех возможных, пока поправляю левой рукой туфли. Мы представляемся друг другу и жмём руки.       Начинается…       В ход идут стандартные любезности. Он говорит, что много слышал обо мне и необычайно рад встрече. Я копирую его фразы, слегка изменяя их. Алекс достает упаковку «Тик-так» и закидывает сразу горсть мятных конфеток в рот. Характерные щелчки пластика и шуршание содержимого кажутся мне неожиданно раздражающими. Мы швыряемся друг в друга простыми бытовыми вопросами. Так ведь всегда происходит, когда начинаешь прощупывать почву.       — А ты тоже пишешь книгу? Ты ведь тогда была на семинаре?       Сара сразу оживилась благодаря такой возможности вклиниться разговор. До этого она минут пять пыталась утопить трубочкой листики мяты в остатке коктейля.       — Да, мы тогда вместе пришли. Было так весело! Вот всё-таки искусство сближает людей.       О, да. Веселее некуда.       Вспоминаю Кристину и её сосисочные руки.       Как же было жарко!       Вру про то, что люблю ходить в разные места и знакомиться с новыми людьми. Звучит убедительно.       Он опять шуршит конфетами.       Пока я вношу своё имя в таблицу, Сара предлагает сходить к барной стойке и взять по «Лонг Айленду».       — Я только «за»!       Мы оставляем Алекса одного, а сами максимально быстро движемся в сторону алкоголя.       — Ну, как он тебе? Я же говорила, что он просто душка!       Сара достает маленькое зеркало из сумочки и поправляет причёску, хотя в этом нет никакой необходимости.       — А ты его точно любишь, или типа того?       Бармен наполняет высокий стакан льдом и наливает в него колу. Шейкер с алкогольным месивом кажется очень маленьким в толстых руках. Мне становится неловко, что я так пристально наблюдаю.       — Ты же меня знаешь. Если я что-то решила, то это минимум до конца недели. А дальше уже посмотрим.       Такой ответ меня, естественно, не очень устраивает. Хочется сказать гадость.       — Он перебарщивает с мятными конфетками. Тебе не кажется это подозрительным?       Она слегка морщится и заправляет за ухо ещё одну кудрявую прядь.       — Господи, некоторые могут кончить, только если им надрачивают ногами или дают понюхать ношеные женские трусики. Заканчивай уже!       Сначала я решила, что действительно её разозлила. Но через секунду складки на её лбу разгладились, а глаза хитро сощурились. Сара примирительно подмигнула. Бармен смотрит на нас, как на ненормальных.       — Ну, раз тебе больше не к чему придраться, то буду считать, что он прошел проверку.       Мне пока с таким утверждением не поспорить. Алекс действительно неплохой парень. Хотя нет, не так. Я бы сказала, что он… стандартный. Слегка покрытый сахарной глазурью. Учится на программиста, работает системным администратором в одном из компьютерных клубов, увлекается психологией, любит котиков, лёгкий джаз, все оттенки фиолетового и мятные конфеты. Его рубашка с коротким рукавом идеально выглажена, парфюм не имеет той отвратительной резкости, которая обычно сопровождает мужские ароматы, а модная стрижка подчеркивает правильную форму черепа. Удивительно, что людей рядом с ним не начинает тошнить блестками.       Ничего, вечер только начался.       Он явно нервничает, набирая смс. Пока мы идём вдвоём, держа влажные бокалы в руках, я вижу, как с явным усилием его пальцы мнут дисплей. Чистая, неподдельная ненависть. Алекс залпом допивает свой виски и резко ставит стакан на столик из дешевого дерева. Морщится и одними губами издает протяжное: «Чё-ё-ё-ёрт». Сара этого даже не заметила, наблюдая, как несколько молодых девушек с наманикюренными ногтями пытаются нелепыми движениями швырнуть шары. Они будто боятся вывернуть пальцы, поэтому берут полиуретановую сферу двумя руками, не запуская фаланги в специальные отверстия. Сара ехидно усмехается.       Между нами остается всего несколько метров. Он прячет телефон в карман и искусно стирает следы раздражения с лица. Мы сталкиваемся глазами. Всего на мгновение. Они кажутся мне неглубокими и пустыми, словно высохший бассейн, но очень притягательными. Красивые. Голубые, с карими прожилками. Совсем как у игрушечного пупса из моего детства. В них хотелось смотреть, но в тоже время возникало беспокоящее чувство. Будто от этого «рыбьего» взгляда мне становилось трудно думать. Посмотри в них чуть дольше — сам станешь пустым, как свежая новостройка. Никакой мебели и обоев. Только кирпичные стены и дешёвая шпатлёвка. Где бы сейчас ни были его мысли, они находились не с нами.       — Готовы выбивать страйки, дамы?       Сара глупо хихикает, словно школьница, получившая первую в жизни валентинку.       А он опять становится таким приторным, что сахар скрипит на зубах. ***       — А вот моя совершенно не умеет готовить, представляешь? Я просто ела салат. Этот дурацкий салат, который я притащила на работу. Самый обычный, наспех намешанный и даже толком не заправленный. Просто куча овощей и пара кубиков сыра в пластиковом контейнере.       Когда стоишь с утра на кухне и торопливо отрезаешь от огурцов горькие «жопки» под монотонный бубнёж телевизора, то меньше всего предполагаешь, что это приведет к странно откровенному разговору.       Начался перерыв, и все спустились в кафетерий. Я стала экономить, поэтому таскала домашнюю еду с собой. Маленький чайник отвратительно пищал всякий раз, как вода доходила до кипения. Старенький, пластмассовый, притягивавший накипь как магнит, он стоял на тумбочке в углу кабинета. Просто там была единственная свободная розетка. Я заварила чай, открыла контейнер, поудобнее устроилась на стуле и перевела компьютер в спящий режим.       — О, что это? Салат? Ты на диете? Выглядит очень даже аппетитно, — Виктор сел рядом, едва не пролив кофе на свою клавиатуру. Прогнать его было бы неправильно. Хотя очень хотелось. У него в руках стаканчик с капучино, судя по пенке, и булочка с маком. Кто-то тоже теперь экономит на обедах. Или пытается заработать язву.       Я киваю. Да, это салат. Удивительная наблюдательность, Шерлок. Пусть думает, что хочет.       Он начинает рассказывать мне о своих проблемах.       Вот так внезапно. «Получите — распишитесь».       «О, у тебя есть еда! А у меня тут жизнь местами не сложилась. Давай меняться!» — как-то так.       Бред.       Ем салат, а Виктор зачем-то демонстрирует свои скелеты. Ничего не понимаю. Я слишком усиленно пыталась сосредоточиться на содержимом обеда. Виктор продолжает монолог. Жалуется, что его девушка не умеет готовить то, что он любит. Ноет, что она недостаточно тщательно убирается. Говорит о ее непунктуальности… Боюсь, теперь его «дама сердца» будет у меня ассоциироваться исключительно с голландскими огурцами или половинками помидорок черри.       Я смотрю на стол этого «чистоплюя». Он даже не стал толком вытирать капли кофе, просто смахнул их рукой на пол и оставил подсыхать, а у монитора стоит пустая упаковка из-под йогурта со вкусом клубники. Она определенно там уже не первый день.       Протыкаю вилкой бесформенный кусочек моцареллы.       Виктор рассказывает, что его лучший друг после свадьбы стал «отбитым каблуком». А теперь все вокруг решили, что и ему пора остепениться. Он с этим, разумеется, не согласен.       Для большинства мужчин мысль о помолвке, что собаке — звук на частоте 170 кГц. Потрясающий отпугиватель весом всего в несколько грамм. Хочешь избавиться от парня? Начни почаще намекать, что тебе не хватает маленького аксессуара на безымянном пальце и изящного штампа в паспорте. Многие до сих пор думают об этом, как о ярме на шее. Обязанности, ответственность — всё то, от чего мы так стремительно прячем голову в песок, плотно ассоциируется с маршем Мендельсона. Брак стал невыгодным. Одна половина его боится, а другая воспринимает не как новую точку отсчета, а как пройденную игру и надпись «Game over» на весь экран личной жизни. Больше не надо напрягаться, переступать через себя и искать компромиссы. Принцесса спасена, главный злодей убит, а диван и приставка в полном твоем распоряжении. А ещё можно наконец-то снять дурацкие каблуки, облачиться в домашние треники и есть столько сладкого, сколько влезет. Каждый искажает, как ему хочется. И вот через пару лет вы удивленно смотрите друг на друга и недоумеваете, как дошли до такой жизни. Слишком часто мы любим образ, а не человека.       Ох, как сложно. «Quothomines, totsententiae». Я никогда не пойму эту жизнь до конца.       Виктор говорит, что ценит хозяйственных девушек.       — Ну, ты понимаешь… Которые умеют создавать уют, следить за порядком. Чтобы можно было тоже таскать с собой контейнер с обедом. Ну, это я к примеру. Такую бы я, наверное, и в жёны взял, — он усмехается, откусывая здоровенный кусок от булки.       Мне становится невыносимо мерзко. Как если бы кто-то засунул мне слюнявый палец в ухо.       Слушая его невнятные недовольства, поняла только одно: он дурак, а его «женщина-помидор» — дура в квадрате. Я не хочу в это лезть.       Создается впечатление, что он решил, будто мы — близкие друзья. Мне такой вариант перспективами не светит.       «Минздрав предупреждает: быть втянутым в чужую личную жизнь — вредит вашему здоровью».       По закону жанра сейчас в диалог должна вступить я. Высказать какую-то мысль, где-то его поддержать.       Я посылаю ментальный сигнал «SOS».       Помощь пришла неожиданно быстро.       Я услышала о своём новом задании на сегодня, прежде чем кто-либо зашёл в кабинет.       У Виктории есть такая привычка — быть громкой. Её всегда слышно, её всегда видно. Вполне логичное свойство для главы фирмы. Она только поднимается по лестнице, а я уже могу разобрать ее телефонный разговор. Мой взгляд и взгляд Виктора инстинктивно устремляются в дверной проём в ожидании босса.       — Да, да. Мой человечек сегодня же все отвезёт.       «Человечек» — это я. Когда это говорит мой босс, я считаю это милым. Будто я действительно такой маленький эльф. Офисный домовёнок, на которого можно положиться. Салат стал казаться вкуснее. Последние крохи доела быстро и с удовольствием.       — Примерно в течение часа… Хорошо.       На Виктории легкое летнее платье, похожее на балахон. Оно ослепительно белое, с жёлтыми «цыплячьими» оборками по краям. У нас тут нет дресс-кода, да и в такую жару это было бы издевательством. Лето душило всех. Она плывет в мою сторону, как кучевое облачко.       — Есть дело на сегодня. Я смотрю на её ноги в сандалиях. Они бледные-бледные, как и у большинства «белых воротничков», только кончики пальцев ярко розовеют на общем фоне. Виктория впивается фалангами в обувь, чтобы не скользить в ней. Пол в офисе действительно скользкий.      Мне дают в руки пухлый конверт из плотной бумаги. Примерно сотня грамм на квадрат, если доверять ощущениям. В таких всегда переправляют какие-нибудь каталоги, журналы или тонкие книги. Из информации: адрес и номер телефона. Это немного странно, ведь обычно я знаю хотя бы имя. Никаких строгих инструкций, только условие: доставить сегодня.       Нет проблем.       Всё что угодно, лишь бы убежать подальше.       Напоследок кидаю взгляд на Виктора и пожимаю плечами.       «Извиняй. Работа».       Улица пытается меня убить.       Раскаленный асфальт пытается меня убить.       Воздух такой сухой, что все слизистые мгновенно высыхают. Он тоже желает мне смерти.       Я стою на автобусной остановке, старательно прячась под козырьком. На машинах можно жарить яичницу. У меня самой мозг — как варёное яйцо. Одновременно хочется и не хочется курить. Ужасное состояние. Я бы определенно не отказалась от дозы никотина, но стоит подумать о горячем тягучем дыме — желание испаряется.       В такие моменты я понимаю, что предпочла бы замерзнуть насмерть, чем сгореть. Хотя тоже мало приятного. Но стоит представить, как моя кровь сгущается от холода, словно масло в замёрзшем двигателе, биение сердца замедляется, а тепло медленно покидает тело — мне становится легче. Я замечаю рядом с собой девчушку лет шестнадцати. Её выдает подростковая угловатость и нелепый макияж. Лицо школьницы похоже на растаявшее мороженое, даже подводка растеклась и съехала вниз на скулу, а тени некрасиво залегли в складках век. Мне вспомнилось, как в детстве я любила наблюдать за матерью. Делала это втихаря, пока завтракала. Мама бесилась, если на неё пялятся.       Утренний макияж был священным обрядом. Даже если мы опаздывали, она занималась им ровно полчаса, не сокращая ни единой операции. Косметика и кисти всегда пахли цветами и детской присыпкой, все лежало в таком безупречном порядке, словно инструменты хирурга. Движения были плавными, точными и в какой-то степени безжалостными. Не знаю, как ещё это описать. Периодически мне казалось, что она ненавидит своё лицо. Не хочет признавать ту женщину в зеркале. Мечтает её спрятать. Уничтожить.       Странные мысли.       Улица гудит на манер жука в спичечном коробке. Я держу в потных руках конверт и в очередной раз пытаюсь запомнить адрес.       Сверяюсь с маршрутом автобуса.       Опять конверт.       Маршрут.       Конверт.       Буквы дёргаются в такт сердцебиению, не позволяют мне прочитать их.       Я прошу мозг поработать хоть пару минут. Сделать элементарную операцию, дальше уже сплошная механика. Просто сверить данные.       Шестерёнки жалобно скребутся в черепной коробке.       Место было необычным. Чаще всего доставка производилась в мелкие конторки или же крупные бизнес-центры. Сейчас я стояла перед дверью в подъезд жилого дома. Сам он казался мне каким-то неправильным.       Стрёмным.       Здание было квадратным, пятиэтажным, с пустым двором-колодцем внутри. Тут не было припаркованных автомобилей, никакой детской площадки или скамеек, хотя пространство позволяло сосуществовать и тому, и другому. Только огромные косматые сорняки и высокая трава в тех местах, где предполагались облагороженные клумбы. Стены были исписаны неумелыми граффити и разнообразными ругательствами. Но мусора не было. Все входные двери располагались внутри дворика, спрятанные от чужих глаз и безжалостных лучей. Они были намертво приваренные, кроме одной. С облупленной коричневой краской и сломанным домофоном.       Я остановилась и набрала номер, указанный на конверте. Солнца здесь было меньше, и оно не напекало голову. Пусть выглядело место мрачноватым и слегка заброшенным, но дышалось намного легче. Даже чудился запах жасмина. В ушах больше не гудело. Мысли прояснились. Пока шли телефонные гудки, я рассматривала окна. Везде висели одинаковые жалюзи, и все они закрыты. В некоторых местах выбито стекло. Сразу видно, что камнем. Дело рук той же шпаны, что нарисовала цветные каракули и матерные стишки собственного сочинения. Такие окна просто забили фанерой изнутри. Для себя я решила, что здесь собираются открыть больницу или, может, интернат. Хотя дом слишком большой и для того, и для другого… Для чего бы ни выкупили это место — это не моё дело.       Никто не хотел отвечать.       Я подождала пару минут и позвонила опять.       Телефон монотонно отмерял одинаковые промежутки времени.       Опять ничего.       Третья попытка была не нужна, так как мне пришло сообщение:

Оставьте на первом этаже. Почтовый ящик 208

      Именно с того номера, который так упорно молчал. Это была уже вторая странность. И вообще-то так поступать невежливо. Никаких «здравствуйте», «до свидания» и «извините». Но жара выматывает, и сил не остается, чтобы нормально разозлиться.       Ящик, так ящик. Ваше право.       Я открываю тяжелую железную дверь. Внутри классический подъезд, требующий ремонта: стены перекрасить, потолки отбелить, вкрутить лампочки и сменить перила на лестнице. Ящики для корреспонденции расположены прямо напротив двери. Они все без замков, можно заглянуть в любой.       Я подхожу к двести восьмому и аккуратно вкладываю конверт. Странность номер три: на облезлых ржавых железных коробках все цифры были свежие. Словно только-только нарисованные чей-то рукой каллиграфическим шрифтом.       Несколько минут стою и слушаю, надеясь уловить хоть какие-то признаки жизни. А ещё — чтобы просто насладиться приятной прохладой. Пахнет хлоркой и сырым бетоном. Я остаюсь одна в звенящей тишине. Вот она, а вот я. В проникающих лучах солнца частички пыли танцуют свои замысловатые танцы. Свет кажется отдельным живым организмом. Тихо, как под водой.       Закрой глаза и подумай о рыбках.       Рыбках со смешными надутыми щеками и блестящей чешуёй.       Если не шевелиться, то они подплывут ближе. Так близко, что можно будет ощутить их скользкие холодные плавники кожей…       Неожиданно для самой себя чихаю. Очень громко и звонко. И сразу же становится неуютно от того, что я вот так бесцеремонно разрушила всю ту атмосферу, что пыталась меня окружить. ***       Сбив в очередной раз всего две кегли из десятка, я решаю, что на сегодня хватит. Два коктейля ударили в голову, туфли постоянно хотелось снять, ещё и кошка дома одна… Я могу таких причин придумать минимум дюжину. Да и с моей стороны так будет правильнее. Было бы странно, если Алекс стал бы провожать нас обеих. Пусть развлекаются, а я уже устала. Прощаться с человеком, с которым только-только познакомился, всегда как-то неловко. Встретитесь ли вы ещё, особенно учитывая, что вас объединяет только наличие третьего товарища? Достаточно ли вы стали близки для дружеского расставания? Пожать руку, кивнуть головой или изобразить секундное объятие?       Не могу же я сказать просто: «Ладно, бывайте». Мне надо оправдаться, продемонстрировать раскаяние или что-то подобное. Это не какой-то закон, просто мне так нужно, чтобы потом не чувствовать себя невежливой и виноватой. Поэтому я говорю подруге, что у меня разболелась голова, вскочил прыщ на заднице, а дома сидит голодная кошка. Сара уже пьяненькая и едва не висит на шее своего нового бойфренда. Они болтали без конца… Болтала. Алекс в основном терпеливо слушал, потягивая виски и постоянно проверяя телефон. Сара с радостью меня отпускает, добавляя, что они и сами скоро пойдут, только вот протрезвеют немного.       — Без проблем. Тогда спишемся потом? Было приятно познакомиться.       Я слежу за его руками, чтобы в случае чего протянуть и свою ладонь навстречу. Но Алекс ограничивается кивком. Отлично.       Как только я переступила порог своей квартиры, началась гроза.       Иногда у меня бывает такое ощущение, что я — не я. Ну, не совсем… Так получается, когда после слишком длинного дня или глубокой задумчивости, утыкаешься взглядом в зеркало и понимаешь, что видишь в нём не совсем то, что ожидал. И дело не в красоте или чём-то таком. Просто ты ощущал себя весь день по-другому. Ну вот не ты это в отражении, ты себя «видел» не таким. Ты чувствовал себя не таким.       Я чищу зубы и пытаюсь привыкнуть к своему лицу: своему носу, глубоко посажанным глазам, слегка ассиметричным бровям… Я ведь знаю это лицо. Я уже столько раз его видела! А сейчас оно кажется чужим. Тяну руку к левой щеке, неотрывно следя за своим двойником. Всё хорошо. Вот моя рука. Это мои пальцы. Это моя щека.       Наваждение быстро проходит, но осадок не отпускает ещё долго. На часах половина третьего ночи… Или утра. А я до сих пор не могу уснуть, слушая, как капли хаотично стучат в окно.       Кап. Кап.       Кап.       Когда зазвонил телефон, я уже почти отключилась. Но даже если бы он не начал воспроизводить незамысловатой мотивчик моей любимой песни, всё равно я бы проснулась. Казалось, что падаю. Дурацкая шутка мозга. На дисплее высвечиваются подозрительно знакомые цифры… Именно они в прошлый раз сказали мне про ящик.       Странно.       Не нашли конверт? Но зачем среди ночи звонить курьеру? Какая глупость. В ожидании проблем, внутреннее чутье советует не поднимать трубку, но звонят уж очень настойчиво. Песня уже дошла до припева. Когда принимаю вызов, ожидаю что угодно, но только не это:       — Ты боишься смерти?       В динамике отчетливо слышен низкий мужской голос с явной хрипотцой. Сна не осталось ни в одном глазу. Наверняка, просто игра воображения.       —Что, простите?       Я потираю лоб рукой, пытаясь сосредоточиться, и сажусь на кровати, опуская ступни на прохладный пол.       —Ты веришь в инопланетян?