Thanks for nothing

      Мне удалось поспать не больше трёх часов.       Сначала было страшно, потом странно, а в конце просто не могла принять удобную позу. На этот раз я ничего не запомнила из снов, но, проснувшись, всё равно чувствовала себя липкой. Не в физическом смысле. Всё склеилось внутри в бесформенную кучу, а странное чувство тревоги так и маячило где-то в глубине. Свет, проникающий на кухню, больно резал глаза. Молоко в холодильнике закончилось. Я пила мерзкий, горький кофе и старалась всё обдумать. Получалось не очень.       Надо сходить за молоком и покормить кошку.       Её зовут Паприка.       Такая вот модная, безродная животинка, со специей вместо имени. Ей так-то всё равно, а мне, вроде как, тоже. Будь я Перцем, а она Гардиной, меня и это бы устроило. Кошка лежит на подоконнике, свесив хвост, и тихо дремлет, иногда начиная мурлыкать во сне. Глядя на неё, хочется просто сделать вид, что ничего не было. Но если залезть в историю входящих вызовов на мобильнике, то вся иллюзия разрушится.       Может, это просто совпадение? Телефонный розыгрыш?       — Может, это телефонный розыгрыш? — Крис озвучивает мои мысли, а меня всю аж передёргивает от неожиданности. Он сидит напротив и пьёт точно такой же кофе, не вытащив ложку из чашки. При каждом глотке она неприятно стучит. Я не вижу его глаз из-за солнцезащитных очков. Почему-то он решил не снимать их в помещении, а я решила не делать ему замечания. Есть очки, нет очков — какая разница. Я написала Крису сообщение, как только проснулась. И вот он здесь.       Я отрицательно мотаю головой. Это не розыгрыш. Но и не угроза. Я это знаю. Чувствую подкоркой мозга. Как кошки чувствуют приближение дождя или землетрясения. Мой маленький мирок оказался в сейсмической зоне.       Скорее всего, это был какой-то сигнал. Зашифрованное послание, своеобразная азбука Морзе. «Я тебя нашёл», — вот что мне хотели сообщить. Или вроде того. Но кто и зачем — не имею представления.       Крис просит ещё раз пересказать тот звонок. Слово в слово. Я повторяю для него эти короткие два предложения. Всё начинает походить на плохой детектив.        «Убийца — дворецкий!»       Он глубоко вздыхает, а я достаю сигарету из пачки.       — Инопланетяне?       Я киваю.       — Нет, ты серьёзно?       Киваю ещё раз и затягиваюсь посильнее, позволяя горячему дыму обжигать горло.       — А ты веришь?       Медленно выдыхаю и смотрю на Криса, как на последнего дебила. Мои злые взгляды он, как всегда, игнорирует и нежно чешет за ушком Паприку. Без спроса берёт мои сигареты и зажигалку. Маленький смертельный цилиндр в его руках такой же белый, как поло или новые найки. Крис забежал ко мне прямиком с очередной ночной тусовки. Не исключено, что такой щедрости я удостоилась только благодаря ещё не отпустившему его ЛСД. Ну или чем он там «иногда заправляется, чтобы расширить сознание»?       Засранец.       А меня не зовёт.        «Ты же всё равно неуютно чувствуешь себя в непривычной обстановке, бла-бла-бла».       Ну и что? Да просто дай мне возможность ощутить себя причастной к социуму и отказаться. Ничего трудного же.       — И что думаешь делать?       Боже, гений, стала бы я тебя вызывать, если бы знала?       — Слушай, а может, это действительно звонок от какого-нибудь экстрасенса или типа того? Рептилоиды существуют, Земля на самом деле плоская, а ты — избранная, давно потерянная принцесса с Нибиру, которая должна помочь им захватить власть над планетой.       Я хмурюсь, и весь мой лоб покрывается складками кожи. Почти как у мопсов. Крис опускает очки на кончик носа и пялится в кружку каким-то совсем безумным взглядом. Веки красные и опухшие, а само глазное яблоко рассечено огромным количеством сосудов. Зрачок маленький, а радужка такая яркая, словно кусок чистого неба. Мне всегда нравились его глаза. Их форма. Цвет.       Я не могу понять, прикидывается он или нет.       — Это же такая честь! Возможно, ты будешь первой, кто выйдет на прямой инопланетный контакт. Может, они научат тебя видеть будущее и читать мысли. А когда вы сделаете всех людей своими рабами и отправите на шахты добывать золото и алмазы, обещай, что будешь держать меня при себе в качестве домашнего пуделя. Просто у меня… такая нежная кожа рук! И мне определенно будет к лицу кожаный ошейник!       Последние слова он говорит, уже заходясь в хохоте. Кружка пляшет в его правой руке, сигарета — в левой. Пепел падает на клеёнчатую скатерть. Кошка удивленно вертит ушами и приподнимает морду.       Очень смешно. Мне звонят по ночам психи, едва не угрожая смертью, а ты собираешься стать пуделем.       — Брось, это наверняка просто дурацкий прикол. Или тот мужик напился и начал звонить на все номера подряд. Женщина, вспомни, каким неадекватным я порой бываю с пары косяков. И, в конце концов, если ты так переживаешь, то просто перезвони ему и выясни всё.       Я кладу телефон перед собой. Мысль вполне здравая.       Крис начал рыться в холодильнике.       — Эй, а у тебя есть что пожевать?       Значит, не ЛСД.       Просто травка, скорее всего. Наркотик сбивает нормальное функционирование центральной нервной системы: нейроны, которые обычно отвечают за снижение аппетита по мере насыщения, начинают работать наоборот. Хотя, если он всю ночь зажимал разных девиц и глушил одни коктейли, то я могу ошибаться. Зачем мне вообще это знать? Просто информация о наркоте является обязательным пунктом в плане «Что делать, если близкий друг словит передоз». Надо бы знать, от чего…       При употреблении героина сразу снижается давление, нарушается работа органов дыхания и учащается биение сердца. Зрачки не сужаются под влиянием яркого света. При передозировке такими препаратами как морфин, опиум и кодеин появляется рвота, после чего может остановиться дыхание. В таком состоянии наркоман может задохнуться. При амфетаминовой передозировке отмечается сильная эмоциональная активность, в частности это касается появления панических приступов и страха умереть. Артериальное давление резко повышается, поэтому есть риск появления инсульта. Усиливается сердцебиение, потоотделение и приступообразные головные боли. При употреблении кокаина сильно увеличивается нагрузка на сердце, поэтому люди с сердечными проблемами и гипертензией находятся в группе риска по передозировке этим наркотиком с летальным исходом. В результате резкого повышения давления может случиться кровоизлияние в мозг. И далее по списку…       Вся эта информация вряд ли мне пригодится. Я не считаю своих друзей кончеными и не думаю, что они могут склеить ласты из-за плохого настроения или неумения контролировать себя. Просто, а вдруг?       Крис делает себе бутерброд с маслом и заветренным сыром, который валяется на полке холодильника уже примерно неделю. Я беру телефон в руки и бессмысленно листаю туда-сюда меню. Цветные ярлыки приложений бегают из стороны в сторону. Докуриваю сигарету и тушу в маленькой пепельнице.       — Давай, звони. Интересно же!       Ладно-ладно. Сейчас.       Привычными движениями нажимаю на вызов и сразу ставлю на громкую связь. Что бы мне ни ответили, если я буду слушать это не одна, то всё кажется не таким уж страшным.        «Обслуживание набранного номера временно приостановлено».       Крис разочарованно вздыхает и доедает импровизированный завтрак, а я испытываю смесь облегчения с разочарованием. Это точно не конец. Кто бы ни писал жизненные сценарии, он не мог оборвать всё здесь и сейчас. Поэтому я делаю Крису ещё один бутерброд и как бы невзначай интересуюсь, сможет ли он приютить меня на пару дней, если что-то произойдёт. Всегда должен быть путь отступления. Ещё один такой тревожный звоночек, и надо делать ноги.       — Да, конечно. Паприку бери с собой. Но зря ты так переживаешь, это я точно знаю. Я молчу в ответ. Тут уж ничего не поделаешь, каждый видит происходящее из своего угла.       Как только Крис съел весь мой сыр, он с невероятной расторопностью поспешил уйти. Но тут дело ясное. Раннее утро субботы, он на отходняках, и, вопреки расписанию, ему нужно ехать на работу через пару часов, чтобы заменить другого сотрудника. Такому не позавидуешь. Удивительно, что он не злится. Относится ко всему, как к чему-то неизбежному.       Так оно и есть.       В ответ на моё «я была бы в ярости», он просто пожимает плечами и поправляет брендовые очки на переносице. Иногда кажется, что где-то в его мозгу сидит маленький монах, который просто начинает петь ему мантры прямо в уши, пока тот не обретает это безмятежное смирение.       После ухода Криса я выхожу покурить на общий балкон.       Опираюсь локтями на перила и рассеянно смотрю вниз. Всё кажется очень маленьким, игрушечным и нереальным. Это неудивительно, на пятнадцатом-то этаже. Сигарета медленно поджаривается от крошечного огонька. Пытаюсь войти в состояние «дзен» и начинаю просто считать проезжающие машины. Когда хочешь подчистить мысли — делай что-то бесполезное и монотонное. Пока всё равно толком даже ухватиться не за что. Каша в голове такая, что воткни ты в неё ложку — она встанет, как в цементе.       — Эй, кошку не видели?       Все звуки кажутся тише, когда пытаешься ни о чём не думать. Ты отделяешь какую-то часть себя, пытаешься поставить блок на все раздражители. Едва не пускаешь слюну, чтобы побыть в этом прекрасном состоянии прихода, когда вселенная не сношает тебе мозг. Включаешь режим экономии энергии. В итоге получаешь маленькие обмороки мыслей и полнейшее умиротворение внутри. Всего на несколько минут, но даже такая малость бывает очень приятной. Забавно.       Я лениво поворачиваю голову к источнику шума. Соседский мальчишка. Стоит себе, подперев правым плечом стену, и буравит меня взглядом.       — Кошку?       У него под левым глазом свежий синяк. Дня два назад получил, наверное. Фиолетовое пятно, поразительно похожее по форме на синего кита, уже обрело желтую кайму. Словно на берег пляжа выбросило морское млекопитающее. Не думала, что нынешнее поколение ещё дерётся. Сейчас все «беззубые». Сплошные дипломаты… А может, просто от отца прилетело.       — Да. Кошку.       Он щурится. Кит плотнее прижимается хвостом к карему глазу. Я пытаюсь вспомнить его имя. Не знаю, зачем. Мальчишке на вид лет тринадцать, голосок ещё не ломаный, руки и ноги тонкие, как лакричные палочки. Сам он стоит весь такой нахохлившийся. Взгляд говорит что-то вроде «меня вам не обмануть, дорогуша, выкладывайте всё».       — Нет. Не видела.       Он кивает, странно хмыкает и садится рядом со мной, высовывая ноги за пределы балкона. Достает из кармана шорт мятую, замусоленную пачку самых дешёвых сигарет и ловко вытаскивает одну.       — А я знаю.       Говорю, что детям нельзя курить.       — Это я тоже знаю.       Я приглядываюсь к нему. Он выглядит каким-то бесконечно уставшим. Словно ему тоже звонят всякие сумасшедшие со странными вопросами посреди ночи. Вот только чаще, чем мне. Паренек пытается поджечь сигарету спичкой, но ветер постоянно сдувает пламя. Протягиваю ему зажигалку, и он наконец-то затягивается. После ночной грозы утро выдалось прохладным. На моей памяти это самое холодное утро за всё лето. Ещё моросит мелкий дождь, а немое летнее солнце слишком низко и не успело прогреть воздух. Он такой приятный и чистый, словно его намывали с отбеливателем несколько суток.       — А ты, я смотрю, много знаешь, да?       Не отвечает. Только пытается пускать колечки из дыма и периодически покашливает. Смотрит куда-то сквозь, а лицо становится всё более и более безразличным. Его своеобразная меланхолия быстро распространяется вокруг. Создает невидимый купол. Я тоже сажусь и пытаюсь протиснуть свои ноги сквозь прутья. Мы молчим, делая почти синхронные затяжки. В любой другой день мне было бы абсолютно плевать на такого дерзкого спиногрыза, но сейчас так хотелось, чтобы кто-то переключил маленький рычажок в моем мозгу. Дал небольшую передышку. Ещё одну. Пусть даже это будет просто разговор о погоде, но мне это необходимо. Иначе давление внутри перейдёт разумные границы, и всё взорвётся уродливыми лохмотьями. Но я не хочу никого грузить своими проблемами. Даже Крису я позвонила исключительно из-за того, что перепугалась.        «У страха глаза велики».       Я вдыхаю дым и облизываю пересохшие губы, втайне надеясь, что этот мальчишка сам завяжет нить разговора.       Выдох.       Появляется странное чувство. Будто всё вокруг более осязаемое, чем раньше. Я слышу, как каждый листик табака тлеет с характерным хрустом в моей сигарете. Время стало тягучим, словно патока. На меня наваливается невероятная усталость. Хочется спать. Бетон под моей задницей совершенно не такой, как обычно, все его неровности оставляют еле заметные отпечатки на теле. Каждый миллиметр кожи откликается на выпуклости и впадины. Даже отсюда я чувствую холодную чёрную землю в клумбах. Она до сих пор пахнет озоном.       Вспоминаю про один из мифов интернета о том, что возможности нашего мозга и тела используются только на определённую долю процентов. Автор одной статьи утверждал, что если бы мы могли активировать весь потенциал слухового аппарата, то сошли бы с ума. Всё из-за крови, которая циркулирует в наших телах. Звук биения сердца, закрывающихся и открывающихся клапанов, сосудов, сокращения мышц и тому подобное. Всё это создавало бы невыносимую для нас мелодию и лишало рассудка.       Меня макнули головой в совершенно другую реальность. Такую яркую и чувствительную, словно оголенный нерв мироздания.       Пока пытаюсь думать о хитросплетениях миров, мысли, словно тонкие варёные спагетти, постоянно соскальзывают, оставляя влажные следы нелепых идей и незаконченных фраз. Ничего не остаётся, кроме как опять попытаться не думать. Просто сидеть и чувствовать.       Смотрю на свою пачку сигарет. Осталось чуть больше половины. Я тяжело вздыхаю. Чудится, что даже воздух завибрировал.       Мальчишка смотрит перед собой мыльными глазами и тоже глубоко вздыхает. Совсем как я. Готовится что-то рассказать. А может, просто сделать затяжку посильнее. Пусть детей я никогда особо не любила, к нему неприязни не испытываю. Даже то, что он обращается ко мне на «ты», не режет слух.       — В реинкарнацию веришь?       Почему все постоянно спрашивают у меня, верю ли я во что-то?       Он говорит, что помнит свою прошлую жизнь.       — Я раньше женщиной был. Красивой. Даже очень. Мужчины глаз оторвать не могли. Я работал в порту. Сортировал рыбу, резал рыбу, чистил рыбу. Вся та моя жизнь была связана с рыбой.       Рыба, рыба, рыба…       Я отрезал головы и плавники, потрошил, вытягивал кости из холодной плоти. Вот ты её умеешь разделывать?       Я слегка качаю головой в ответ, попутно, от нечего делать, разглядывая шторы в окне соседнего дома. Всегда ненавидела рыбу из-за костей, которыми давилась в детстве. Поэтому максимум пару раз в год покупала банку шпрот или килек в томате. И то, большая часть уходила кошке в качестве лакомства.       — Я мог за час разделать около сотни. Главное — аккуратно идти ножом вдоль хребта, когда отделяешь филейную часть.       Мальчишка выпускает первое удачное колечко из дыма, но его тут же обезображивает ветром.       — Кажется, что мои руки до сих пор пахнут сёмгой, форелью или лососем. Сперва всегда думаешь — вся рыба одинаково вонючая. Но это не так. Запах морской и океанической сильно отличается от запаха озёрной и речной. А замороженная до разморозки и вовсе почти не пахнет. И это только если обобщить. На самом деле все запахи индивидуальны. Дай мне на одной тарелке голубого тунца, а на другой горбушу, я не глядя скажу, кто где.       Пока он говорит, я толком не обрабатываю информацию. Я слышу слова, понимаю их смысл, но не могу выдать ничего в ответ. Обычно, когда слушаешь кого-то, то сразу появляются какие-то свои рассуждения, мысли, простейшие реакции на сказанное. А сейчас — словно мозг обкололи новокаином.       — Закрой глаза.       Я закрываю. Как послушная овца.        «Овечка Долли была злая и рано умерла».       Фраза мелькнула прямо перед глазами. И погасла даже быстрее, чем появилась. Как чужая убогая насмешка.       В голове образовался такой вакуум, что даже жутко. Весь тот цемент, все мои макароны и шерстяные клубки кто-то выкинул. Оглянуться не успела, как всё «добро» вынесли.       — Понюхай.       Я понимаю, что сейчас перед моим носом чужая рука. Ручонка. Скажите кому-нибудь, что нюхали чужие пальцы и потные ладошки. Вас, как минимум, посчитают странным. А странным быть плохо. Это в нас заложено ещё очень и очень давно. Обществу нужна стабильность. Любые отклонения жестоко караются. И это одна из причин, почему мы не нюхаем чужие руки. А ещё это не очень гигиенично. Вдохнуть аромат духов с запястья любимой женщины — пусть и немного отдает фетишем, но ещё нормально. Этого человека вы знаете, любите и доверяете ему. А данная ситуация — совсем другой разговор.       Но я медленно втягиваю ноздрями воздух.       Пахнет солью. Немного йодом. Кажется, ещё водорослями и какой-то рыбой.       Запах моря.       — Чувствуешь?       Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.       Это более осязаемо, нежели любые другие мои фантазии. Все эти направленные медитации и прочее самовнушение не годятся и в подметки. Сырой ветер швыряет мне в лицо капли дождя. Но я чувствую соль морских волн. Тучи накрывают сверху, словно пуховое одеяло. Дышать становится труднее. Будто глотнул неба, и оно встало комом в горле. Вода тёмная, как тушь, которой рисуют художники. Лишь изредка по ней скользят солнечные лучи. Тонкие, как нити, эти дети солнца живут не дольше пары секунд, и их съедает монотонными серыми облаками. Они пытаются пронзить гладь и спрятаться где-то внутри. Подальше от этого мира. С моих волос хаотично стекают капли. Я сама стою по пояс в холодной воде. Она такая чёрная и плотная — практически глянцевая пленка. В ней невозможно разглядеть что-либо. Даже то, что лежало бы у самой поверхности. Под ногами мелкий ледяной песок и мерзкие водоросли. Я наблюдаю, как солнечные лучи бликами бегают по морской глади.       Туда-сюда.       Туда-сюда.       Хочу им помочь.       Хочу проткнуть воду. Дать ярким малюткам возможность осуществить задуманное.       Может, даже последовать за ними.       Я наклоняюсь и протягиваю руку. Наблюдаю в чернильном зеркале своё отражение, которое делает то же самое. Мой двойник кажется совсем чужим и незнакомым. Доппельгангер. Становится жутко, и я закрываю глаза, продолжая тянуться к тёмной жидкости. Так нервничаю, что перехватывает дыхание.       Вдох.       Выдох.       Ощущаю ладонью что-то твёрдое и холодное.       Глаза невольно открываются, моментально выдёргивая меня из видения.       Рука упирается в стальные прутья. Перед моим лицом только вид на соседний дом и окно с дурацкими шторами в цветочек. Паренёк не сидит рядом со мной. Боковым зрением я замечаю, что он стоит у двери и кидает в кофейную банку окурок. Шея словно каменная, и я не могу повернуть голову.       Он уже собирается уходить, а я чувствую, что мне обязательно надо с ним поговорить. Если не сейчас, то потом. Но надо. Я бы даже сказала, что это жизненно необходимо. Словно только он сможет меня спасти от чего-то страшного.       — Эй!       Я поворачиваюсь к нему всем телом, а прутья неприятно трутся о кожу на ляжках, оставляя следы ржавчины.       — Как тебя зовут?       Мальчишка ухмыляется мне в ответ. Но совсем не злобно, а даже наоборот. Очень мягко. Почти снисходительно.       — А разве это имеет значение?       Конечно, имеет. А если мне будет нужно тебя найти? Или вот, захочу окликнуть на улице, и как же мне к тебе обратиться?       — Тогда выбери мне имя сама. Лучше даже, если это будет кличка. Мне её ещё никто не давал. Было бы круто.       Я утыкаюсь взглядом в его красную футболку с названием очередного спортивного клуба. Баскетбольный он, бейсбольный или футбольный — вообще не в курсе. А в голове тем временем крутятся только глупые названия специй или консервов. И тут вспоминаю старый мультик про рыбок.        — Немо.       Он смеётся.       — Я так и думал. Тогда ты будешь Киви.       Как фрукт?       — Не-а. Как птичка.       Дверь за ним тихо захлопывается, оставляя меня в полном недоумении и растерянности.       Сара начала пропадать из моей жизни. В эти выходные она так и не позвонила. На звонки тоже не отвечала, только плюнула в мою сторону парочку смс о том, что она в эти дни занята и вообще сейчас не в городе.       Раньше было не так.       Она могла выдернуть меня из кровати в любое время суток или же, наоборот, сама приходила, когда вздумается. Заявляла, что нашла новую игру или посмотрела страшный фильм. Редко, но бывало и такое, что Сара приходила с двумя ведёрками мороженого, бутылкой вина и диском «Дневник Бриджит Джонс». Мы делились всем друг с другом. Ещё со старших классов. Как-то так выходило, что она всегда знала, что сказать, где промолчать, где обнять, а где заварить чашку чая. Хотя, чего уж скрывать, этот её талант пропадал, стоило появиться на горизонте новому ухажёру. За исключением этих эпизодов, мы замечательно проводили время в обществе друг друга.        «У меня трагедия. Вот во-о-обще… Даже шутки про члены и фильмы с Патриком Суэйзи не смогут погасить боль в моей груди! — тут она делает драматичную паузу. Она всегда делает драматичные паузы. — Я засрала своё платье. Постирав его с этим дурацким „Ленором“! Теперь оно выглядит так, будто его обгадила лошадь! Но зато, сука, пахнет лавандой! Ебучая лаванда!»       Это было перед самой встречей выпускников. Я не могла не подколоть на тему лаванды и странного нежелания Сары читать ярлыки на одежде, а она делала вид, что дуется. На следующее утро мы объехали около дюжины магазинов, чтобы найти такое же платье. И даже умудрились не опоздать на встречу.        «Поговори со мной! Ну хоть чуточку. Мне совсем не спится. Я знаю, что сейчас уже два часа ночи, но для нас это ведь совсем детское время. Да-да… это потому, что я посмотрела ужастик».       И мы полночи болтаем о серийных маньяках, а потом спим с включенным светом.       «Тут такую развлекушку видела! Ты просто будешь орать в голосину! Называется „Найди Гитлера“. Давай сюда ноут, сейчас всё покажу. Открываем Википедию…»       И вот она учит меня, как баловаться гиперссылками на сайте, чтобы уметь с любой статьи перейти на биографию диктатора. Кстати, действительно забавно.        «Новый семинар! Сегодня в два! Мы уже записаны, надо только с собой взять полимерную глину, фартуки и газовую горелку».       И мне приходится бежать в торговые центры, чтобы найти нормальную газовую горелку, а ещё проложить маршрут до места встречи, чтобы Сара не потерялась. А она очень часто теряется. Как ключи в гигантской сумочке.       Когда-то я была планетой в её маленькой вселенной. Личным Плутоном или Юпитером.       Практически все выходные мы проводили вместе.       На этот раз я была предоставлена самой себе и совершенно не знала, куда податься. Дома было неуютно. Пол казался слишком холодным, стены слишком тонкими. Не могла отделаться от мысли, что за мной кто-то следит. Это уже походило на паранойю. Надо развеяться. Я могла бы заглянуть к Самураю, но общения на сегодня было достаточно. Лучше помолчать наедине с собой.       Я проверяю чайник, на всякий случай обесточиваю ноутбук, задвигаю шторы, осматриваю утюг и плиту. Все окна закрыты, свет погашен, краны закручены. Я налила побольше свежей воды в кошачью миску и убрала её подальше от розеток. Тут я понимаю, что невольно осматриваю углы потолка в надежде отыскать скрытую камеру или вроде того. Это точно перебор. Мне нужно пиво. И тишина.       Паприка свернулась клубом на гладильной доске. Она линяет, и вся доска уже покрыта шерстью. Придётся опять чистить липким валиком для одежды, чтобы хоть что-то погладить. Надо бы заняться воспитанием этой наглой кошки, но вместо этого я всегда умиляюсь её выходкам. Чешу Паприку за ушком, напоследок пощупав нос. Прохладный и мокрый.       Всё хорошо.       — Скоро вернусь.       Я закрываю дверь на все три замка и дважды дёргаю ручку, чтобы проверить.       Метро утром пустовало. Оно только недавно открылось. Пока я ехала на окраину, мне попались на глаза лишь дачники и парочка полуспящих студентов. Наверняка ждали открытия метро, так как денег на такси не хватало. Выхожу на нужной станции. Состав тронулся, а я по инерции пытаюсь идти быстрее, чтобы нагнать его. Поезд набирает скорость, так что всё это бесполезно. Я безнадёжно отстала.       Как символично.       В моей сумке позвякивают две банки женского пива. Будто смеются у меня за спиной. Они валялись в холодильнике ещё с того нереализованного марафона фильмов ужасов. Мозолили глаза, как напоминание. Утро сегодня очень долгое.       Заброшенное строение встречает меня оскалом старых колонн. Оно улыбается своим гнилым нутром. Красные кирпичи рубцами облепили стены, делая фасад похожим на жертву маньяка. Об этом месте можно найти пару строк интернете. От пышной усадьбы, построенной ещё в 20-х годах восемнадцатого века, остался только хозяйственный корпус и колодец. За свою долгую историю имение успело сменить множество владельцев. Среди них встречались и весьма громкие имена. Ходят слухи, что в своё время бывший хозяин — один из баронов — потерял здешние земли, проиграв их в карты, вследствие чего лишился рассудка и коротал свои последние дни в дурке, обмазывая стены дерьмом и выкрикивая проклятия в потолок. У лестницы дома, на тумбах, установлены гипсовые скульптуры сторожевых львов. Точнее, их останки. Теперь же это больше похоже на огарки церковных свечей. Я усаживаюсь на уцелевшую часть ступенек и открываю пиво. Пейзаж не блещет разнообразием. Граффити, мусор, борщевик и прочая растительность. Здесь хорошо. Особенно, если поблизости нет бомжей или бродячих собак. Пиво с вишнёвым ароматизатором ударяет газиками в нос. Я чихаю.       Я сидела там очень долго. Попивала пиво, листала аудиозаписи в плейлисте, курила, съела пару протеиновых батончиков, купленных прямо в автомате в метро. Иногда тревожно оглядывалась на громкие шорохи. Но зря. Кроме птиц и пары дворняг никто сюда не проходил. А чем дольше я сидела, тем больше понимала, что слишком себя накручиваю. Тайны и заговоры — удел детского мультика с говорящей собакой. Просто давно так не отдыхала от всего: когда сидишь совершенно один, но не брошенный или забытый, а скорее умиротворенный.       Возникла мысль — навестить младшую сестру. Мы давно не виделись, но отношения у нас дружеские. Хотя до сих пор не могу сказать, что люблю её. Даже не так… Я не люблю свою сестру. Думаю, это взаимно. В детстве я старалась отвечать требованиям социума, который обязывал меня о ней заботиться. Мы проводили много времени вместе. Редко ругались, играли в куклы и были примерными. Но той сестринской связи, о которой часто говорят, так и не возникло. Сама Зои наверняка считала так же. А ещё у неё была странная способность говорить про себя, но не о себе.       Она могла рассказать, что недавно у неё сломались наушники, она сходила в кино или научилась делать варенье. Но всё это было просто ширмой фактов, за которой скрывалась её сущность. Зои была скупа на эмоции, мастерски уходила от вопросов, виртуозно переключала внимание собеседника или же так выразительно молчала, будто ты спросил что-то невероятно откровенное и неприличное. Её мнение никогда не было её собственным. Точнее, она и мнения-то своего не высказывала. Просто доносила до собеседника нечто абстрактное и общепринятое, а потом замолкала. Согласна она была с этим или нет — гадай, как хочешь. Её душа была потёмками. Тёмными, как дёготь или нефть.       Когда я подумала об этом, желание куда-либо ехать сразу пропало.       Наступил полдень.       Я листала новости и с каким-то совершенно несвойственным мне азартом высматривала наиболее шокирующие и кровавые из них. Жестяная банка легко смялась под подошвой кроссовка. Молочное небо и не думало проясняться, но дождя не было. На душе было хорошо. Всё как-то пришло в норму. Быстро и неожиданно. Словно весь негатив, как и эта банка из-под пива, сплющился за пару мгновений и потерял весь свой вес и форму. Вот тебе и арифметика «Дзен»: А плюс Б, и плюс несколько часов тишины на окраине города.       Так я просидела до тех пор, пока не поняла, что проголодалась. Пиксельные цифры на дисплее показывали 16:48. День был потрачен до безобразия непродуктивно, но особого дискомфорта в мыслях это не вызывало.        «Время, потерянное с удовольствием, не считается потерянным».       На лестничной площадке было тихо. Лифт привычно скрежетал, а его двери слегка заедали при открытии. Весь этаж пах жареной картошкой и курицей в соевом соусе. В квартире было темно и немного душно. Воздух успел состариться, пока меня не было. Собственные шаги стали запредельно громкими. И всё равно дом теперь кажется каким-то небезопасным местом. Дверь закрыта на все замки, а я постоянно ловлю себя на том, что внимательно вслушиваюсь в тишину.       Я поставила воду. Нужно что-то придумать на ужин.       Макароны с сыром.       Почему-то готовить только для себя кажется ужасно скучным занятием. Словно напоминание об одиночестве. Теперь я понимаю, почему для матери было так важно собирать нас всех за столом. Хрупкое тесто тонет в кипятке, пока я ищу тёрку для сыра. Я убеждаю себя, что всё в моей жизни хорошо. Мысли материальны. Так что будет лучше, если я начну думать о котятах или опять фантазировать пейзажи уголков света.       Сыра нет.       Совсем забыла, что Крис весь съел. Пришлось идти другим путём и варить к макаронам куриную грудку. Вышло странное сочетание, но сойдёт. Я ещё и половины не съела, как начало клонить в сон. Глаза слипались, жевать было лень. Мыть тарелку не стала, просто замочила в раковине. Проверила ещё раз замки. Окна. Розетки.       Всё в норме.       Стоило упасть на кровать, как сон захватил голову. Меня накрыло чёрным покрывалом, как обычно накрывают попугайчиков. Никаких ярких картинок. Даже обидно.       Утром, как только открываю глаза, я понимаю, что что-то не так. «Что-то» было уже вчера, но ускользнуло от меня, так как я слишком устала. Я лежу под одеялом и изучаю глазами комнату. Цепляюсь к каждой детали. Комод, мягкие игрушки, домашние штаны, косметичка. Всё на месте. Бьюсь об заклад, что даже пыль лежит в том виде, в каком всегда и была. Но…       Телефон мерзко пищит.       Крис:        Как там твои планетяне?)       Я недовольно ворчу и бреду на кухню выпить воды, на ходу набирая ответное пожелание доброго утра. Всё выглядит точно так же, как и вчера, и два дня назад, и три, и целую неделю. Только тарелка лежит в раковине, но там она и должна быть. Я обхожу всю квартирку, осматриваю каждый уголок и возвращаюсь на кухню.       Я знаю, что не так.       Это вызывает у меня очередной маленький приступ паники.       Я просто не понимаю, как это могло произойти.       Паприка пропала.