Thanks for nothing

      Клавиши клавиатуры щёлкали с такой скоростью, что уже напоминали трель. Как песня мертвой механической птицы. Шестерёнки вертятся, заставляя механизм приходить в движение. Взгляд холодный и пустой. Просто две припаянные капли алюминия. Птица открывает свой металлический клюв, сидит на искусственной ветке, окружённая решёткой. Не зная усталости и тоски. Странный гибрид скопа и ворона. А стоит ей замолчать, все спешат провернуть заветный ключ, чтобы завести её вновь. Это её цикл. Её предназначение.       Птица поворачивает ко мне свою голову. Стальные перья трутся друг о друга, высекая рыжие искры. Зубья её нутра оглушительно щёлкают, отдаваясь эхом в моей голове. Она раскрывает свой «рот», словно просит заглянуть внутрь. Завод заканчивается. Птица замирает.       — Чего это ты так пристально смотришь? Влюбилась?       Она говорит.       Голос кажется мне до раздражения знакомым. Словно наждачной бумагой прошлись по перепонкам.       Я заглядываю внутрь, пытаясь уловить металлические блики конструкции в бесконечной тьме птичьей души.       — Неужели я такой неотразимый?       Птица насмехается надо мной.       Нет.       Это не она.       Трели умолкли, клетка обратилась в прах. Только стальная птаха продолжает притягивать взгляд своей необъятной пустотой.       Внезапно шестерёнки обновляют ход.       Щёлк-щёлк.       Щёлк!       Клюв резко захлопывается. Я инстинктивно дёргаюсь назад.       Виктор заглядывает мне прямо в лицо, нарушая границы личного пространства.       — Эй, ты чего? С тобой всё хорошо?       Сегодня вторник. Я в сотый раз перемешиваю сахар в кофе, хотя он уже растворился без остатка. Перерыв кажется ужасно долгим.       — Как провела выходные?       Сегодня Виктор навязчивее обычного.       А разве такое возможно?       Я пожимаю плечами.       — Как и всегда. Да. Обычные такие выходные.       Замечаю на одежде ворсинку рыжего меха и не тороплюсь её убирать.       — Ты какая-то бледная. И глаза опять красные. Заболела? Тебе просто надо развеяться. Я вот сходил в эту субботу на курсы по каллиграфии. Это было просто невероятно!       Мне плевать.       На курсы.       На Виктора.       На всё.       Мир сузился до рыжего волоска на моих джинсах. До крошечного напоминания о Паприке. Я упиваюсь своим горем, раздув его до масштаба вселенской трагедии. Словно только этого мне и не хватало в жизни.       Кофе такой холодный, что пить его просто невозможно. Молоко начало застывать на его поверхности жирной плёнкой.       Меня мучает бессонница с тех пор, как из дома украли Паприку. Да, я считаю, что её украли. Я обязана её вернуть. Но пока меня хватает только на то, чтобы ночами беспокойно выглядывать в коридор, шепча в пустоту кошачье имя. Постоянно кажется, что кто-то скребётся в дверь. Или мяукает где-то на общем балконе. В окружении звёзд и бетонных клеток. Один-одинёшенек. Просит о помощи, пока моя эгоистичная задница лежит на кровати в попытках уснуть. Чувство вины захлестывает меня. Набрасывается петлей прямо на шею и вытаскивает из постели.

       «Мне писк послышался слабый,        И я не могу уснуть.       Маленькие розовые лапки скребутся в замерзший грунт».

      Я сплю на ходу. Сны и реальность мешаются, а люди в общественном транспорте принимают меня за больную наркоманку. Приходится закрашивать синяки под глазами консилером. На жаре он скатывается в складки кожи. Рисует уродливую сетку мимических морщин. Непонятно, есть ли от него вообще толк.       Виктор продолжает свою восхищенную тираду про ширококонечные и остроконечные перья, их заправку, держатели, виды бумаги и туши. Говорит про развитие мелкой моторики. Как это может пригодиться ему в будущем, ведь такое хобби понижает риск развития болезни Альцгеймера.       «Это если ты еще до него доживешь».       Хвастает, что уже заказал себе винтажную перьевую ручку с гравировкой. Рассказывает, как его девушка умудрилась испачкать свою новую блузу синими чернилами. Он находит это невероятно смешным.       Говорит. Говорит. Говорит.       Становится похожим на болтливую сороку. Или даже курицу несушку.

***

       « Воскресенье — день накануне понедельника, так что он отравлен».

      Мир за окном приходил в движение. Немного лениво, что естественно для выходного дня. Кто-то настойчиво сигналил под окнами, сидя в машине, припаркованной прямо у подъезда. Дети носились по недавно отстроенной детской площадке. Их вопли умудрялись просачиваться даже в закрытые окна. Небо было лазурным. Без единого облачка. Задыхаясь от пыли, солнце настойчиво пыталось пробиться ко мне сквозь шторы. Вокруг кипела жизнь.       Миска с водой была полной. Точно так же, как и миска с кормом. Нетронутые никем, они стояли на привычном месте.       Они есть.       Кошки нет.       Я проверила все окна. Форточки были плотно закрыты, как и всегда. Двери тоже. Каждый угол, каждую щель…       Пусто.       Вышла в общий коридор и хотела позвать кошку по имени. В нём многовато слогов, толком не сократить.       Па-при-ка.       Оно так и застряло в горле, а потом и вовсе провалилось куда-то вниз. Только сейчас я поняла, какое же оно дурацкое и неудобное.       Было тихо. Соседи ещё спали, а звуки улиц не могли проникнуть сквозь стены, угасая в арматуре и бетонных панелях. Я замерла, прислушиваясь. Собственное дыхание стало казаться ужасно шумным, а шелест одежды больше напоминал шуршание фольги.       — Киса? Киса-киса, где же ты?       Грузовой лифт пришел в движение. Шахта наполнилась внутриутробным скрежетом и гудением. Звуки становились всё громче. Лифт встал на моем этаже.       Прежде чем он открылся, я успела закрыть дверь на один замок и быстро улизнуть на общий балкон. Словно нашкодившая кошка. Почему-то казалось, что все знают о том, что произошло. Чему я позволила произойти. И теперь они готовы к бесконечному осуждению и порицанию. Станут прожигать меня взглядом, как самую нерадивую хозяйку на свете. Будет большой удачей, если никто не плюнет мне в лицо при встрече.       М-да…       Разумеется, всё не так.       Но то, что я чувствую, по-другому не передать.       «Чему я позволила произойти…»       Я украла эту фразу из газеты. В одной статье очень долго мусолили тему развода очередной пары знаменитых актёров…       Вообще, вся жёлтая пресса пропитана подобного рода новостями. Бессмысленная и убогая информация. Толку от неё даже меньше, чем в кроссовках для безногого. Но газеты покупают. Охотно и большими тиражами. Даже я брала несколько раз под влиянием громкого заголовка на развороте. Когда люди тонут в бытовухе, приходится встряхивать мозг такой вот симуляцией. Читаешь про чужие скандалы, переживая их как собственные. И вот уже кажется, что и в твоей убогой жизни что-то происходит, и она обретает иллюзию смысла. А если лень читать, телевидение всегда готово накормить подобным дерьмом. В любое время суток, 24/7. Можно даже не подключать кабельное. И всё более чем печально, если посмотреть рейтинги программ на центральных каналах.       В статье приводился отрывок небольшого интервью, где журналист спросил актера, почему же, по его мнению, всё так обернулось. На что артист и выдал пафосную фразу: «С нами происходит только то, чему мы позволили произойти». Наверняка, он говорил её, едва не захлебываясь собственным ЧСВ с постно-надменной физиономией.       Выдумал ли актёр её сам или перенял у какого-нибудь классика — не знаю.       На общий балкон я выскочила в пижаме и домашних тапочках. Так что начала немного мёрзнуть через пару секунд. Солнце уже висело в небе, а его лучи хорошо согревали. Но резкие порывы ветра пробирались под одежду, обжигая кожу.       Я выжидала.       Вот сейчас послышится звон чужих ключей. Один из соседей немного повозится с замком, щёлкая засовами и задвижками. Быть может, захочет поправить входной коврик. Зайдёт внутрь, включит свет в прихожей и с абсолютно таким же звуком легкого скрежета закроет за собой дверь.       На всё уйдет не больше трёх минут.       Я оглядываю балкон.       Никаких следов Паприки. Только банка для окурков и немного голубиного дерьма для антуража.       Шум улиц опять льется в ушные раковины. Все эта живая масса, окружающая меня, начинает вызывать лёгкую тошноту.       Я дрожу, переминаюсь с ноги на ногу. Тонкие волоски на руках встали дыбом, и теперь мои конечности напоминают очень лохматое светлое киви. Я обхватываю руками плечи и растираю их. На улице не так уж и холодно, просто в моей квартирке почти всегда душно из-за закрытых форточек. Но я к такому привыкла.       На перила приземляется парочка воробьёв. Что-то говорят на своем птичьем языке, вертят коричневыми головками. Такие крошечные и милые. Хочется взять их в ладони. Перебирать пальцами маленькие перышки. Чувствовать невероятно быстрое биение жизни кожей рук.       Я вспоминаю, как моей однокласснице однажды подарили хомячка. Кажется, это было вечность назад. Моя мать общалась с ее родителями, поэтому я была приглашена на праздник. Наряженная в парадное платье с рюшами. С нелепым бантом и косой до пояса. Мама так туго её заплела, что казалось — кожа вот-вот лопнет от напряжения. Даже улыбаться и говорить было больно. Девочка прибывала в полном восторге от подарка. Все её естество переполнялось любовью к этому пушистому созданию с глазами-бусинками.       А дети не могут не трогать то, что им нравится. Почти все поголовно кинестетики.       Зверушку выпустили на детские ладони. Маленький нос обнюхивал каждый пальчик, а голова постоянно высовывалась за их пределы, водя усами по воздуху.       Одноклассница очень сильно обняла хомячка, стискивая тельце маленькими потными ручонками и прижимаясь к нему щекой. Исход от оказанного давления очевиден. Хомячок был раздавлен, а моя одноклассница впервые так близко столкнулась со смертью. Платье было испачкано, животное мертво, детские слезы не утихали около часа. В тот день оказались разбиты два сердечка. Одно — образно, а другое — буквально. Но торт был вкусный.       Гладить воробьёв расхотелось.       Балконная дверь за спиной тихо скрипит, распугивая птиц своей нестройной мелодией. Я ощущаю всю нелепость ситуации и даже не хочу поворачиваться. Надеюсь, что человеку, увидевшему меня в аляповатой домашней пижаме с сердечками, тоже станет неловко. Он просто тихонько уйдет. Да. Именно так ведь и поступают люди. Делают вид, что ничего не происходит или убегают, если вдруг окружающая действительность начинает выходить за индивидуальные рамки нормальности. Мне тоже хочется убежать. Это ведь так просто.       Я перестала дрожать. Затаила дыхание и жду, когда дверь скрипнет ещё раз своими петлями.       — Привет.       Голос знакомый. Высокий. Ребяческий.       Я ещё даже не повернулась, но уже слышу, как Немо шуршит пачкой и щёлкает зажигалкой.       — Симпатичная пижама, — он прикуривает сразу две сигареты и протягивают одну из них мне.       Я смотрю на мальчишку снизу вверх. Он в той же красной футболке из дешёвой синтетики и спортивных шортах, которые на три размера больше нужного. В них его ноги выглядят до комичного маленькими. Даже девчачьими, если бы не разбитые коленки и синяки.       — Привет. Кошку не видел?       Чувство дежавю наводит на мысли о каком-то до боли неправильном и кривом дне сурка.       — Кошку… — повторяет он и недовольно цокает языком, облокачиваясь не стену спиной.       Синяк под его глазом пожелтел ещё сильнее и больше не напоминал кита. Теперь похоже на пиранью.       — Тебе надо повзрослеть, — Немо делает глубокий затяг и пускает дым носом, — и научиться смотреть вокруг. Я ведь предупреждал.       Совсем не понимаю, о чём идёт речь. А может, и понимаю. Но не я. А только часть моего сознания, которая отвечает за интуицию. Я сползаю по стене рядом с ним и сажусь на корточки, чтобы не замерзнуть окончательно. Майка из искусственного шелка в нелепых сердечках цепляется за выступы кирпичей и слегка задирается. Наверняка останутся уродливые затяжки на ткани. Поясницей я чувствую холодную поверхность. По коже опять побежали мурашки. Ломаный пазл скрадывается в безумные абстракции. Кусочки или не подходят друг другу, или же выдают совершенно сумасшедшие картинки.       Мы молчим.       Пауза затянулась.       — У тебя ведь нет никакой кошки, да?       Немо курит совершенно отвратные сигареты. Дым тошнотворно едкий и оседает на языке горьким налетом.       Мальчишка кивает.       За одно мгновение весь мир стал ужасно злым и колючим.       С очередной затяжкой из меня вырывается протяжное злобно-обречённое ругательство. Я пытаюсь испепелить паренька взглядом. Он что-то знает. Путает меня, играет в какие-то странные шарады. И просто бесит.       Немо нервно теребит край своей футболки. Комкает, сворачивает, дергает сплетения красных волокон.       — А ты думаешь, что всё так просто, да? Как в какой-нибудь липовой передаче про экстрасенсов? Головой думать не пробовала?       Сидим и злимся друг на друга. «Не пускайтесь в объяснения, если хотите быть понятыми», — определённо не про этот случай. Мы затягиваемся как не в себя. Давимся кашлем, но стараемся не подавать виду. Немо с силой вдавливает окурок в пол. Встает, подходит к перилам и сплёвывает накопившуюся слюну за пределы балкона. Все это так резко и отрывисто, что мне становится стыдно.       В последнее время это чувство возникает подозрительно часто.       Немо встаёт передо мной, скрестив руки на груди.       — Я попытаюсь тебе объяснить, чтобы не было потом претензий. Хотя времени у меня не очень много.       Он посвящает меня в основы своих… способностей. Назовём это так. Он действительно не экстрасенс, не индиго или какой-нибудь шарлатан. Немо утверждает, что он просто внимательный. И немного «забагованный».       Что всё в нашем мире идет по стандартным циклам. И если что-то было в прошлом, то оно обязательно повторится вновь. Повтор будет исполнен в соответствии с программой. Она не зависит от места, времени и исполнителя. Она просто есть. Оторванная ото всех и связанная со всем одновременно.       Уроборос.       — Слушай, это сложно. Почитай про дзен-буддизм. Тебя ведь в Гугле не забанили, верно?       Мы закуриваем еще по одной. Я уже не чувствую холода. Просто стараюсь сконцентрироваться и найти смысл в том, что он несёт.       Пытаюсь разглядеть в лице Немо насмешку. Но её нет. В темноте глаз я вижу лишь недетскую серьезность и сосредоточенность.       Он говорит, что всё это, на самом деле, уже давно изучается.       — Вот, например, было подсчитано, что на один мирный год существования человечества приходится тринадцать лет кровопролитий. Это нормально. Геноцид и войны — наше всё. Программа такая у нас. А уж кто к ней код писал — это точно не ко мне вопросы. Или можно проследить частоту повторов разных катаклизмов. Магия чисел и всё в этом духе.       Звучит не очень убедительно.       Немо говорит, что знает свою собственную программу и чувствует некоторые циклы, которые проходят рядом с ним. Это как если бы на компьютер пришло уведомление о пароле от вай-фая соседа. И вот тут и появляется одна маленькая проблема.       — Если ты можешь описать что-то волшебное простыми словами, то не так уж много в нём волшебства, так? Здесь похожая ситуация. Или я вижу, в чем заключается суть цикла на данный момент, но не могу сказать. Или же я чую только маленькие обрывки кода, о котором в состоянии описать лишь общее впечатление. Но словами всего не передашь, и вообще легко перепутать тёплое с мягким. Это вне человеческих возможностей, понимаешь? Вот я и устроил тут свистопляски с обнюхиваниями, невероятными намеками и заигрываниями бровями. Думал, хоть ты поймешь.       Это все, конечно, очень интересно. Но меня волнует только одно: знает ли он где сейчас Паприка?       — Паприка? Ты назвала свою кошку в честь овоща? Тебе сколько лет, двенадцать? Если бы у хипстеров была своя церковь, они бы уже давно канонизировали тебя.       Ха-ха.       Смешно.       Так смешно, что сейчас врежу.       — Расслабься, — Немо сплёвывает еще один склизкий комок белой слюны, — а то морщины раньше времени появятся.       Я молчу и начинаю размышлять. Мозг пережёвывает ещё раз полученную порцию бредней, в надежде зацепиться хоть за что-нибудь логичное и обоснованное.       Немо видит это и понимает. Он замолкает. Даёт мне немного времени.       Даже если поверить.       Только на секундочку.       Чисто гипотетически…       Я тру лоб рукой и ощущаю, как внутри все пульсирует и закипает.       Немо кладет свою детскую ладошку мне на плечо. Ногти на каждом пальце обгрызены почти до середины.       — Просто знай, я хочу тебе помочь. Не ради плюсиков в карму или в порыве альтруизма. Но об этом потом.       Он делает паузу. Закусывает губу и поправляет тёмную челку, которая начала лезть в глаза.       — Я расскажу тебе больше. В следующий раз. Сейчас мне уже пора.       Куда пора? Что это вообще за извращение такое: кидать оторванный кусок информации в собеседника и убегать в закат?       — Слушай, я уеду из города на несколько дней. Вернусь в среду, тогда и поговорим.       Он тихо закрывает за собой балконную дверь. До последнего я провожаю его взглядом.

***

      «Марла сидит за кухонным столом, прижигает длинной ароматизированной сигаретой себе запястье и называет себя подтиркой для зада».

      Я осознаю свою беспомощность. Я оправдываю своё бездействие. Я хочу тихо свернуться калачиком в уголке и ждать, что кто-то другой решит мои проблемы.       Именно так я и сделала.       Бесхарактерная. Бесхребетная. Жалкая.       Я вернулась домой и весь оставшийся день провела в состоянии крайней апатии и бездействия. Самое удивительное произошло вечером, когда я поняла, что за всё время никто даже не вспомнил о моём существовании. Не звонка, не эсэмэски.       Но обидно не было.       Все душевные силы были потрачены на жалость к себе. Теперь же их элементарно не осталось. Только болели голова и пустой желудок. Голова, кстати, тоже была на редкость пустой. Всю ночь я провела, кочуя между квартирой и балконом.       Утром доползла до работы. Накачалась кофе и молилась, чтобы сегодня не было доставок, и я могла целый день просто перекладывать бумажки, сидя перед монитором.       Виктория замечает мои опухшие веки и покрасневшие глаза. Сразу же начинает говорить, что мужчины недостойны моих слез. И вообще все они козлы, кроме её мужа. Выглядит всё очень комично. Сотрудник из канцелярии поддакивает, проходя мимо, а Виктору внезапно срочно понадобилось в уборную. Мне даже не надо отвечать что-либо. Виктория весь диалог строит сама, попутно заваривая чай и пытаясь научить меня жизни.       Она добрая.       Меня отпустили с работы пораньше.       Уже ближе к ночи мне написала Сара. Спрашивала, как прошли мои выходные.       Отвечать не хотелось.       Почти одновременно с её смс, пришла весточка от Криса. Он напрашивался ко мне в гости на завтрашний вечер. А я вспомнила, что сама хотела перебраться к нему пожить. Но теперь план казался не самым удачным. Что-то внутри подсказывало не покидать дом. Как оно обычно бывает, если мама вдруг теряет вас из вида в большом торговом центре. Ноги так и хотят бежать, но лучше всего будет оставаться на месте.       Я надеюсь, что придет Паприка. Просто поскребётся в металлическую дверь, пару раз жалобно мяукнет, а я впущу её внутрь. И все вернётся на круги своя. Поэтому мне нельзя уходить.       Круги.       Круги.       Круги.       Пусть Крис приходит. До среды всё равно ещё много времени.       А что будет после среды?       Серьёзно, такое ощущение, что я ставлю на кон свою жизнь в какой-то безумной игре. И именно Немо будет раздавать карты.       Это глупо.       Весь вечер понедельника я смотрела невероятно тупые передачи по телевизору, поедая разогретые полуфабрикаты.       Примерно в три часа ночи жалость к себе сменилась глухой яростью.       Жалеть людей ведь в принципе нельзя. Это принижает человеческое достоинство. Если ты кого-то жалеешь, то негласно и априори намекаешь на свое превосходство перед этим человеком. Поэтому фраза «мне тебя так жалко» оставляет в нас неприятный осадочек, даже если сказана без издёвки. Но людям можно сочувствовать.       Сочувствие.       Я лежала на кровати, раскинув конечности звездой, и катала это слово на языке вместе с табачным дымом.       Со-чув-стви-е.       Я настолько привыкла к окружающему меня кокону. Своему пушисто-уединённому мирку. Обернула всё в розовую вату, а на часть вещей извне просто закрывала глаза. А теперь, стоило чему-то потревожить зону моего комфорта, меня едва не начало трясти в паническом припадке. Тут вам и предсмертные конвульсии и пена изо рта. Полный набор…       Стала словно мягкий червяк.       Как улитка без раковины       Убожество.       Снаружи послышались шорохи…       Вся чернь души вылезла наружу и поглотила меня. А почему? Стоило случиться такому пустяку: сбежала кошка.       Сбежала…       Может, действительно? Я открыла дверь, а она ловко просочилась, пока я возилась с ключами. Кошки ведь любопытные.       А Немо?       Зачем тогда этот мальчишка рассказывает мне всякие странные теории?       Ему не хватает внимания… Наверное. А истории эти он наверняка услышал в какой-нибудь псевдонаучной передаче по телевизору.       Может подыграть ему?       Нет. Мне-то что с того.       Сначала надо найти Паприку. Раз она не пришла сама, то её кто-то подобрал. Какая-нибудь сердобольная соседка, на чей этаж она забежала.       Воображаемые кошки запели за моей дверью свои мартовские песни.       Мартовские песни в июне…       Почти не слышно. Они скребутся где-то на периферии, но я не могу их игнорировать.       Я опять шуршу тапочками по полу. Я опять подхожу к двери. Я опять щёлкаю замками.       А за дверью…       Дыхание застывает в груди. Словно боится выпустить те остатки надежды, которые ещё таятся внутри меня. Забитые в самые уголки и прикрытые здравым смыслом.       За дверью опять никого нет.       Выдох.       Очередное паломничество к балкону тоже закончилось провалом.       Я вернулась обратно. Села на край кровати, обнимая подушку. Ложиться всё равно нет смысла.       Свет везде погашен. Окна закрыты шторами. Маленький личный склеп. Только очень душный, поэтому я решила открыть окно на кухне.       Надо будет завтра обойти всех соседей. И распечатать объявления о пропаже. Обязательно не забыть добавить туда пункт про денежное вознаграждение. И выбрать хорошую фотографию…

***

      Я занималась этим до рассвета.       У Паприки нет каких-либо ярких примет. Просто кошка. Просто рыжая. Таких топят в грязных мешках, выкидывают на улицы, закидывают камнями. Таких гладят дети, подкармливают старушки, тискают и ухаживают в любящих семьях. Паприку можно представить в любом окружении. Настолько она обычная. Поэтому фото должно быть самым свежим и детальным, чтобы взгляду было хоть за что уцепиться. Так уж вышло, что под этот критерий подходило более двух сотен фотографий на моём смартфоне.       Виктория опять пытается узнать, всё ли у меня в порядке.       Теперь мне приходится врать про аллергию, чтобы люди на работе прекратили переживать за меня. Ну, или делать вид, что они переживают. Бесит всё равно одинаково… На что у меня аллергия, я пока не придумала. Но никто не уточняет, и это хорошо. Я сижу за столом, прислушиваясь к треску спасительного кондиционера. На этой неделе опять обещают аномальную жару. Ляжки отвратительно липнут к стулу. Правая коленка трясется как сумасшедшая, пальцы барабанят рваный ритм. Нервный тик от переутомления. Или слишком большой дозы кофе на пустой желудок. Или из-за странных сюрреалистичных птиц.       Не важно.       Виктория попросила меня помочь Виктору с макетом. Ничего сложного. Просто сделать обводку логотипа, добавить блик и тени. У Виктора сейчас завал, поэтому такую ерунду можно доверить и мне.       Я ощущаю боковым зрением, как он старается фиксировать мои действия. Как бы невзначай заглядывает в монитор.       Не доверяет.       Да пожалуйста. Больно надо мне его доверие.       Хотя работать я стала чуть усерднее. Не хотела ударить в грязь лицом. Пусть и знаю только базовые команды программы, но это не делает меня круглой дурой. Зато во время работы Виктор хотя бы молчит.       Закончили мы почти синхронно. Он покривил немного лицо, разглядывая финальные варианты макетов, но в итоге утвердительно закивал головой аки голубь и принялся меня нахваливать.       Вдох.       «Только не закатывать глаза! Всё что угодно, но не закатывать глаза!»       Выдох.       Я кукожусь таким немыслимым образом, что непонятно: улыбаюсь я или пытаюсь изобразить утку.       День прошел тихо. Даже слишком. Словно мне заложило уши после глубокого погружения.

***

      Крис буквально вломился ко мне ближе к восьми часам вечера. Какой-то растерянно-обреченный. Давил улыбку через силу, приветственно поцеловал в щёку. Даже торт принёс. Мой любимый: со взбитыми сливками и киви.       Солнце заливало рыжим золотом мою кухню, а Крис всё никак не мог просто посмотреть мне в глаза.       — У тебя что-то случилось?       Он дёргается на вопрос, как если бы в него швырнули камень, и хватает полупустой чайник.       — Может, чайку для начала?       Без проблем.       Мы садимся за стол и ждём, когда вода закипит.       Он плохо закрыл кран. Капли, словно камикадзе, срываются навстречу своей погибели и с отвратительно монотонным звуком разбиваются о стальную поверхность. Крис задумчиво разглядывает подоконник с одиноким фикусом. Его мне подарила мама.       Я встаю, чтобы нормально закрыть воду.       — А где Паприка?       Чертовски хороший вопрос.       Я протягиваю ему одну из листовок с объявлением. Остальные я уже раздала тем соседям, которые не побоялись открыть мне дверь. Небольшую стопку закинула в почтовые ящики. Еще одну повесила на доске объявлений.       Крис пробежался глазами по короткому и не очень содержательному тексту.       «Пропала кошка! Рыжая, не очень ласковая, сильно линяет. Иногда отзывается на имя "Паприка". Гарантирую денежное вознаграждение нашедшему».       Помимо текста, на листе присутствуют две фотографии. Не лучшего качества, но самые милые и трогательные, на мой взгляд.       — Кличка.       Что, прости?       Я разливаю кипяток по кружкам, заваривая чай с бергамотом. Дешёвые пакетики тонут в воде, пуская маленькие пузыри. Сейчас и так жарко почти круглые сутки, но мы, как настоящие извращенцы, пьём горячий напиток, покрываясь маленькими капельками пота. Стёкла очков запотели, стоило поднести кружку к лицу. Вместо Криса напротив меня теперь сидит размытое пятно в белом тумане.       — У животных нет имен. У них клички.       Его уволили.       Я давно заметила, что люди внимательны к ближнему своему, только если в их собственной жизни всё идет гладко. Желательно, так же гладко, как и ноги модели из старой рекламы бритвенных станков для женщин. Ну, той, где она ещё постоянно заставляла сползать шелковый платок по своим костлявым коленкам.       В общем, «небритые ноги Криса» ввели его в странное состояние нервной отрешённости. А последние деньги этот идиот спустил на «марки» и торт со взбитыми сливками.       Просто… гений.       И это ещё ему повезло, что так легко отделался.       Кто-то из коллег «настучал» на его широкие зрачки и бесконечное жизнелюбие.       — Я всего один раз таким пришёл! И ведь даже работал нормально!       Крис похож на обиженного ребёнка. Надул губы, уткнулся взглядом в чашку и начал бубнить нечленораздельные проклятия.       Его очень легко могли поймать за жопу с печальным исходом, но из жалости позволили написать «по собственному» и скрыться в тумане. Естественно, с условием — больше не появляться на горизонте.       Где у этого человека находится чувство самосохранения — загадка тысячелетия, похлеще уравнения Навье-Стокса.       Ругать Криса — дело неблагодарное и бесполезное. Объяснять ему, что обдолбанным приходить на работу не самое мудрое решение — это как учить ламу водить. Одним словом, мы сидели, погружённые каждый в свои проблемы, и пили чай с тортом. Никто из нас не хотел делиться состраданием, тратя всё на себя любимого.       — Вкусный чай.       Я молчу. «Раздеваю» кусок кондитерского изделия, собирая ложкой сливки с киви и обнажая бисквит. Почему-то всегда испытывала определенное удовольствие, если ела блюда, разбивая их на составляющие.       — Прости. Мне жаль, что Паприка потерялась. Просто сейчас всё так навалилось… Можно будет у тебя пожить некоторое время? Аренда заканчивается уже на днях, а та грымза ни за что не даст мне отсрочку. Это только пока не найду хоть какую-нибудь работу, честно! Если что, я ведь могу помочь в поисках.       Я ставлю чашку на стол слишком громко. Жест вышел совершенно случайно, просто рука дернулась, а Крис уже смотрел на меня щенячьими глазами, готовый к мольбам и любым компромиссам.       Зря.       Я не умею отказывать друзьям. А Крис хоть и дурак, но человек хороший и совсем неплохой друг. Да и, в принципе, вдвоём будет спокойнее.       Главное только, чтобы наше соседство не стало перманентным.       Крис говорит, что завтра утром вернётся с вещами. Заодно днем покараулит квартиру, если вдруг придёт кошка.       — Как только устроюсь — куплю тебе целый холодильник тортов. Обещаю.       Да-да. Спасибо.       Лица у нас всё равно кислые, как дольки лимона. Оно и понятно. Пусть я и пустила его к себе, но работу-то ему не нашла. А его псевдосочувствие Паприку мне тоже не вернёт. Это как приложить подорожник к открытому перелому. Миленько, наверное, будет смотреться, но толку мало.       Я провожаю его и иду на балкон. Маленьким муравьём он перебегает дорогу и садится в спичечный коробок автобуса.       Какие же всё-таки мы все незначительные.       Недосып начал проявлять себя в виде головной боли.       Я патрулировала местность, пила аспирин и курила в два раза больше обычного. Не знаю уж, на сколько это укоротило мою жизнь, но ощущения уже были не из приятных. К одиннадцатому часу сил совсем не осталось, и я задремала.

***

      «Мало спалось, да много виделось».

      Под ногами хрустят позвоночники снежинок. Теплый пар выходит изо рта и растворяется в морозном воздухе. Ледяная пустыня, окружающая меня, красит всё в молочно-белый цвет. Глаза от него устали уже через несколько секунд. Лишь моя тень уродливым пятном нарушает белёсую гамму. На мне только глупая пижама. Даже тапочек нет, и маленькие кристаллы впиваются прямо в пятки.       Зеркало.       Высокое, старинное. В латунной раме, стилизованной под позднее барокко. Металлические лепестки обволакивают стекло. Ракушки и маленькие бюсты греческих богинь украшают его уголки. Оно висит в воздухе, словно гигантский прямоугольный портал. Очень близко. Стоит только вытянуть руку. И почему я заметила его только сейчас? Пробегаю глазами по ярким украшениям и останавливаю взгляд в центре. Вместо отражения я вижу размытое пятно. Вокруг такой холод, а стекло запотело. Но это кажется нормальным. Всё кажется нормальным. Я вытираю конденсат ладонью, возвращая изображению чёткость.       Вот она — я.       Или не совсем…       Моё отражение держит в руках Паприку. Она свернулась на руках в рыжий клубок и недовольно виляла хвостом.       Достаточно было подумать, что это странно, как руки ощутили кошачью шерсть.       Теперь у меня тоже есть кошка.       Теперь всё правильно.       Только не могу перевести взгляд на питомца.       Если я перестану смотреть в зеркало — она исчезнет. Я это знаю.       Двойник счастливо улыбается и начинает гладить Паприку, нежно почёсывая лобик и за ушками. Я делаю тоже самое. Кто же начал первым, а кто повторяет? Не знаю. Но хочу думать, что я — ведущий оригинал. Шерсть линяет, оставляя едва ощутимые рыжие волоски между пальцев. Обе Паприки перестают бить меня хвостом и начинают тихо мурлыкать.       — Милая киса.       Звук голоса искажается, как если бы говорили внутри гигантской пустой коробки.       Мои губы тоже шевелятся, но фраза принадлежала исключительно зеркальной копии. Она замирает с занесённой рукой на несколько секунд. И вместо привычного жеста, хватает Паприку за шкирку и резко отпускает.       Кошка в зеркале истошно орёт и маленьким рыжим мешочком падает вниз. Стоило её отражению исчезнуть, как звук пропал. А вместе с ним и «моя» Паприка. Я рассеяно смотрю сквозь пустые пальцы, в которых секунду назад держала столь горячо любимый шерстяной комок.       — Упс. Какая ты неловкая.        Доппельгангер вылезает из «портала», оставляя на раме жирные отпечатки. Я оглядываю свои ладони. Они сухие, бледные и очень холодные. Кончиков пальцев я не чувствую.       Мы стоим «нос к носу», настолько близко, что я вдыхаю её выдохи, а она мои. Слышу биение её сердца. Более чёткое, медленное и глубокое.       Зеркальный двойник заходит мне за спину. Крадучись, как настоящий хищник. Движения неторопливые, спокойные, уверенные. Я не спеша поворачиваюсь за ней, сохраняя зрительный контакт.       Жутко.       Она останавливается у края моей тени всего на пару мгновений, потом закрывает глаза и делает шаг. Обычное оптическое явление обретает новые свойства. Простое тёмное пятно, которое возникает от того, что моя тушка не дает свету достигнуть поверхности, начинает засасывать её ноги. Черная жижа хлюпает и пускает пузыри, а вторая «я» с явным наслаждением погружается в неё уже по пояс. Мне ничего не остается, кроме как наблюдать этот странный перфоманс сознания, хоть в голове и мелькает мысль, что всё это нужно остановить. Копия не глядя посылает мне воздушный поцелуй, прежде чем её голова исчезает в темноте. Сожранная моей собственной тенью. Как только это произошло — я проснулась. В холодном поту и на грани странной истерики. Вся неприятно липкая и влажная, как крабовая палочка, которую недавно достали из морозилки.

***

      В дверь настойчиво стучали.       Судя по частоте ударов, делали это уже довольно долго, и терпение у человека подходило к концу.       Я смотрю на часы.       2:32       Глубокая ночь. Значит, точно не Крис. Может, кто-то нашёл Паприку?       Я пытаюсь крикнуть что-то вроде: «Уже иду!» Но вместо этого хриплю, как пропитый алкоголик. В горле настоящая пустыня.       Когда замки щёлкают, я вспоминаю в голове все молитвы подряд и прошу у высших сил хоть какой-то помощи.       Дверь открывается наружу, впуская свет от постоянно мигающей лампочки в коридоре. Я немного щурюсь с непривычки.       На пороге стоит Немо.       Его старый синяк перекрывает новый, а глаз сильно заплыл и слезится. Он утирает влагу рукой и хмуро смотрит на меня. — Уже среда.       Мне ничего не остаётся, кроме как впустить его внутрь.